Серебро или сталь

ОРРО

Купили меня двадцать лет назад на рынке Волантиса — не на большом аукционе где выставляют красивых и умелых и говорят о них вслух, а в том переулке за главными рядами где торгуют тихо и без объявлений и куда приходят люди ищущие что-то конкретное а не то что хорошо выглядит на помосте. Мне было лет двадцать тогда, выходец с Летних островов, тёмнокожий, невысокий но широкий в плечах, с той крепостью тела что даётся природой а не упражнениями. Попал я туда не прямым путём — меня захватили на корабле в море еще маьчишкой куда я с отцом выплыл для рыбалки, сначала продали на ступенях, потом перепродали в Лисе, и оба тех хозяина были такими что от них хотелось бежать куда угодно, и я не бежал только потому что некуда было. В Волантисе я стоял в переулке с семью другими рабами и молчал пока остальные рядом кашляли и переминались и делали всё что делают люди когда нервничают и не знают куда девать руки. Господин пришёл в середине дня. Невысокий, в тёмной одежде без украшений, с тем взглядом что двигался быстро и цепко и не задерживался ни на чём дольше чем нужно. Прошёл вдоль ряда, смотрел коротко на каждого, остановился передо мной и смотрел долго — не так как смотрят покупатели обычно, на мышцы и зубы и руки, а иначе, тем взглядом что видит не то что есть снаружи а то что может быть при правильном использовании. Я стоял и не отводил глаза и не говорил ничего. Просто стоял. Видимо именно это и было ответом на его незаданный вопрос, потому что он сказал торговцу цену не торгуясь, заплатил и пошёл, и я пошёл за ним. Сколько ему лет — я не знал тогда и не знаю сейчас спустя двадцать лет. Не старый, не молодой, что-то среднее что не двигалось за всё время что я рядом. Это странно, но я давно перестал об этом думать. Первые годы мы много переезжали — Пентос, Браавос, какой-то маленький портовый город что я до сих пор не знаю как называется, снова Волантис. Господин двигался без видимой логики, или логика была но мне не объяснял. Однажды в Браавосе, в первый год, я спросил куда едем следующим. Он посмотрел на меня с тем взглядом что оценивает а не злится. — Не твоё дело, — сказал он просто. — Твоё дело нести вещи и делать что скажу. — Понял, господин. — Хорошо. С тех пор я не спрашивал куда едем. Просто ехал. Это и было правильным пониманием своего дела. Со временем появились другие рабы — по одному, по двое, в разных городах, и к тому моменту как приплыли в Гогоссос нас было уже около десятка. Рыбаков господин купил ещё по дороге. Грамотных купил в Браавосе. Гогоссос я увидел с борта корабля утром — тёмная полоса на горизонте что стала очертаниями зданий, потом деталями. Пустые окна, закрытые двери, пустой причал без единой живой души. Тишина над городом какой не бывает над городом где есть люди. Один из рыбаков — молодой тогда ещё, сейчас уже нет — встал рядом со мной у борта и смотрел. — Орро, — сказал он тихо. — Куда мы? — Туда, — ответил я, кивнув на берег. — Там же никого нет. — Теперь будем мы. Он помолчал и ничего больше не сказал. Умный парень, всегда был умным — потому и живёт здесь до сих пор с семьёй и детьми. Дворец в первые дни был грязным и пустым, с той пылью что копится за долгие годы без человека. Господин дал список — что привести в порядок первым. Я привёл. Нашли воду в подвалах, организовали кухню, жильё, склады. Когда всё было готово господин прошёлся молча и ничего не сказал, а у него это означало что хорошо. Понял тогда что остаёмся надолго. Оказалось — навсегда. В первые годы я ходил по городу — изучал, смотрел. Улицы кривые, мостовая из тёмного камня, дома в разной степени сохранности. В ближних кварталах к дворцу просто пыль и пустота, в дальних кости. Много костей — Красная Смерть убивала быстро и там где застала. В одном доме нашёл четыре скелета в главной комнате, рядом перевёрнутый стол и разбитая посуда. В другом что-то в углу у очага что не сразу понял что такое — слишком давно там лежало. Я перестал ходить в дальние части после этого. Ещё заметил тени краем глаза — в проулках, в тёмных дверных проёмах, что-то что движется когда не смотришь прямо. Сказал об этом Кессу однажды. — Ты тоже видишь? — спросил он. — Вижу. — Я уже привык, — сказал Кесс. — Они не трогают. — Откуда знаешь? — Потому что не тронули пока что, — ответил он просто. Логика была странная но верная. Двадцать лет здесь — не тронули. Значит не трогают. Привык. Сейчас хозяйство Гогоссоса устроено так, и каждое утро я прохожу по нему от начала до конца чтобы убедиться что всё работает как должно работать. Рыбаки живут у берега — пятеро, трое с семьями. Господин разрешил им жениться, что я больше нигде не видел у других хозяев, но он был прав — семья на берегу держит надёжнее ошейника, и за двадцать лет никто не сбежал. Тео, старший из рыбаков, встретил меня у причала в это утро — пожилой, с кожей что много лет под солнцем, с сетью на коленях. — Тихо было ночью? — спросил я. — Рыба хорошо шла, — ответил он. — Орро, скажи этим новым каменщикам чтобы не шумели у склада после заката. Дети не могут спать. — Скажу. — Они вчера вечером что-то тащили и грохотали часа три. Я сам уже готов был выйти. — Не надо выходить, Тео. Я скажу — они замолчат. Он кивнул и вернулся к сети. Правильный человек — жалуется кому надо и не идёт разбираться сам. Этим и ценен. На кухне в это утро Мариса встретила меня с тем выражением что означало проблему ещё до того как открыла рот. — Масло кончается, — сказала она сразу. — Дня на шесть осталось, может меньше. — Что ещё? — Соль на исходе. Муки через две недели не станет. — Запишу. Завтра отнесу господину. — Орро, — добавила она, и в голосе появилось что-то другое, осторожное. — Эти новые что господин привёз — их кормить так же как наших? — Так же, — ответил я. — Пока господин не скажет иначе — так же. Работают — едят нормально. Она кивнула и отвернулась к котлу. Мариса хорошо готовит и это главное её достоинство. Иногда смотрит на серебряный ошейник с тем взглядом что прикидывает расстояние — я замечаю и не показываю что замечаю. Пусть смотрит. Пока работает хорошо — ничего ей от меня не грозит. В библиотеке Сим встретил меня с вопросом. — Орро, — сказал он, поднимаясь от стола, — тут свиток что господин брал вчера — он вернул его сегодня утром и он был открыт не там где мы оставили. Что делать? — Поставить где должен стоять. — Но господин мог специально оставить там где оставил. — Сим, — говорю я спокойно. — Господин сам скажет если захочет чтобы было иначе. Пока не сказал — порядок тот что был. — Понял. — Хорошо. Что ещё из новых свитков? — Три разобрал, один — не могу определить язык. — Покажи господину при случае. — Уже брал вчера. Взял к себе. — Значит разберётся. Библиотека в остальном была в порядке — полки правильно, пыль убрана, лампы заправлены. Я сам читаю по-валирийски хорошо, выучил сам за эти годы по книгам из этой же библиотеки, и господин заметил это лет десять назад — попросил прочитать вслух одну строку из свитка, послушал, потом сказал просто: твой валирийский безупречен. Мимоходом сказал и пошёл дальше. Я помню это до сих пор. Это лучшее что он мне говорил за двадцать лет. У входа в крыло с баками остановился как делаю каждое утро — проверил что дверь закрыта, послушал тишину, пошёл дальше. Там всегда тихо по утрам. По ночам иногда нет — слышно из-за стен что-то что я не называю вслух. Один раз, давно, спросил господина. — Господин, — сказал я. — Те что в баках. Они живые? Он посмотрел на меня долго, с тем взглядом что оценивает насколько вопрос задан из любопытства а насколько из практической необходимости. — Живые, — сказал он наконец. — Понял, господин. — Хорошо что понял. Больше я про баки не спрашивал. Это была та граница что не стоило переходить, и я её не перехожу. Рабы что болтали про крыло с баками исчезали — я видел куда, краем, не смотрел долго. Некоторые потом оказывались там внутри и потом же отправлялись в Валирию — иногда уже будучи совершенно иными. Про экспедиции в Валирию рабы говорили шёпотом и только среди своих, и это было правильно — те кто говорил громко и при всех об этом исчезали с предсказуемостью что сама по себе была хорошим уроком для остальных. Я сам ездил первые несколько раз когда господин ещё брал меня с собой. Видел берега с борта корабля — чёрные скалы, красноватое небо над горизонтом что не гасло никогда, то постоянное зарево что говорит о жерлах горящих уже много десятилетий. Дальше берега меня не брали, я ждал на корабле, и это было правильно — достаточно того что видел с борта, больше мне не нужно было. Потом господин перестал брать меня вообще, оставлял главным в Гогоссосе, что тоже было правильным решением — хозяйство требует надзора. Те рабы что ездили с ним в последние поездки вернулись без языков — не в переносном смысле, буквально вырезаны, аккуратно, видно что кто-то умеющий делал. Живые, двигаются нормально, едят и работают, только говорить нечем. Смотрят с тем взглядом что немного мимо — будто видят что-то в воздухе чуть в стороне от того на что смотришь. Я дал им работу что можно делать без слов и больше не трогаю. Они работают и молчат. Это устраивает всех. Один из кухонных рабов — Наро, давно здесь, не болтливый но любопытный когда думает что никто не смотрит — однажды подошёл ко мне и спросил почему у них нет языков. Я посмотрел на него. — Наро. Ты хочешь знать почему у них нет языков? — Ну, — сказал он осторожно. — Интересно просто. — Интересно, — повторил я. — Понятно. Иди работай, Наро. Он ушёл быстро. Больше не спрашивал. Правильно — вопрос был глупым даже по его меркам. Очевидно же почему нет языков. Потому что были и что-то сказали что говорить не следовало. Это единственный ответ что имеет смысл, и тот кто не понимает этого ответа сам рискует оказаться в похожем положении. Кесс однажды вечером сидел рядом пока я разбирал бумаги — он иногда так делает, приходит без особого повода просто посидеть, и я не гоню потому что Кесс надёжный человек и надёжных людей надо держать близко. Он молчал долго, потом сказал: — Орро. Как думаешь, зачем он туда ездит? — Не думаю об этом. — Много лет он туда ездит. — Кесс. — Ну правда же интересно. Что он там ищет? Я отложил бумаги и посмотрел на него прямо. — Кесс. Ты умный человек — лучший из тех что у меня есть, это ты знаешь. Умный человек не думает о том что не его дело. Особенно здесь. Особенно про это. — Понял, — сказал он после паузы. — Хорошо что понял. Он помолчал ещё немного, потом встал и ушёл. Больше про экспедиции со мной не говорил. Это было правильным. Что господин ищет в Валирии — я действительно не знаю, и это тот случай когда незнание является не слабостью а защитой. Знающие слишком много ездят туда и возвращаются без языков, или вообще не возвращаются, или возвращаются и оказываются в баках. Мне ни одно из трёх не нужно. Двадцать лет рядом с господином я ни разу не позволил своему любопытству стать опасным для меня, и не собираюсь начинать сейчас. Несколько месяцев назад молодой кухонный раб Пет начал говорить лишнее при всех — рассказывал что видел как несли обратно в бак туда живого человека что бывал в Валирии. Тот человек был предварительно связан. Я зашёл в комнату, послушал секунду, потом сказал спокойно: — Пет. Завтра утром после завтрака ко мне. Пет побледнел насколько позволял его бронзовый цвет кожи. Остальные замолчали разом. На следующее утро он пришёл в мою комнату. Когда вышел, ворот рубахи был застёгнут не на те пуговицы, а руки дрожали так, что он не сразу смог завязать пояс. Он никому не смотрел в глаза и вздрагивал, если кто-то оказывался слишком близко. Несколько дней двигался скованно. Потом работал молча. Моя комнатка — чулан рядом с кладовой, маленькая, с низким потолком и одним окном во внутренний двор. До того как стал главным три года назад спал в общем зале. Теперь своя. Серебряный ошейник вместо железного. Одежда лучше чем у других рабов. Всё это стоило двадцати лет хорошей службы, и я не жалею. Иногда привожу в ту комнату кого-нибудь из тех кто не понимает порядка с первого раза. Мне нравится эта власть. Нравиться покрывать более нижестоящих. Нравится забираться на провинившихся рабов и брать их по собачьи во все щели. В такие моменты я чувствую себя господином. Рабы должны бояться того кто над ними — это основа, это я выучил ещё когда сам был снизу и видел как работает страх. Стены в коморке толстые, соседей нет — несколько ударов дубиной по голове и всё. Они даже не успевают пикнуть. Дотракиец что пришёл с последней партией был особенным случаем — здоровый, голов на две выше меня, с осанкой воина что никуда не делась даже в ошейнике. При первом осмотре новых рабов смотрел на меня прямо и не опускал взгляда. — Как зовут, — говорю ему по-валирийски. — Джого, — говорит. И смотрит. — Джого. Здесь я главный над рабами. Между господином и тобой — я. Понял? — Понял. — Смотришь ты так будто не понял. Он ничего не ответил. Молчал и смотрел. Вечером говорю Кессу: — Приведи того дотракийца. Джого. Скажи что старший хочет видеть. — Прямо сейчас? — Не тяни. Похоже в Гискаре его не полностью сломали. Кесс привёл. Джого вошёл в комнату всё с той же осанкой, всё с тем же взглядом. Я закрыл дверь. Он был значительно больше меня — в честной драке на равных исход был бы неясным. Но мы были не в честной драке на равных. Я был в своей комнате со своими правилами, а он был новым рабом в чужом месте. Это разница которая важнее размера. Когда Джого вышел — он смотрел в пол. Осанка осталась та же — тело не меняется быстро, — но что-то в ней сломалось, то что делало её осанкой воина. Больше проблем с ним не было. Теперь один из лучших среди каменщиков — сильный, работает хорошо, молчит. Перед уходом я обрил голову Джого. Говорят для дотракийцев волосы священны. На следующий день Кесс подошёл. — Джого вчера после тебя другой был, — сказал он. — Понял что к чему. — Понял, — согласился Кесс. Помолчал. — Правильно ты с ними. Иначе нельзя. — Иначе нельзя, — согласился я. — Рабы как собаки — должны знать кто хозяин. Иначе они не рабы а просто люди в ошейнике, а это разные вещи. Кесс кивнул. Он понимает такие вещи — потому и ценю его. Изменение в господине я заметил несколько месяцев назад — постепенное, с тем нарастанием что не уловишь сразу если не смотреть внимательно. Начал кривиться при ходьбе на левый бок, будто что-то тянет изнутри. Начал ходить из стороны в сторону в своих комнатах — раньше сидел неподвижно за работой часами, теперь слышно через потолок шаги туда-обратно. Карты Валирии появились везде — на столе, на полу у стола, на подоконнике. Однажды проходил мимо его двери и услышал сквозь дерево тихое бормотание: не может быть, не может быть. Что именно не может быть — не знаю. В тот же день пришёл неожиданный приказ. Господин вызвал меня утром. — Орро. — Господин. — Составь полные списки. Рабов — поимённо, что кто умеет. Имущество дворца и хозяйства. Запасы в кладовых. Библиотеку — каждую книгу, каждый свиток с кратким описанием. — Срок? — Три дня. — Он помолчал. — Я уеду в Астапор. Вернусь через несколько недель. — Всё будет готово, господин. Он кивнул и пошёл собираться. Я начал составлять списки. Если он вернёться через неделю значит срок неделя, а не три дня. Господин вернулся с тремя кораблями — на первом новые безупречные, на двух других несколько десятков рабов: каменщики, плотники, кузнецы. Встречали мы их на причале. Господин прошёл мимо, кивнул — значит пока всё нормально, — и пошёл во дворец. Потом остановился у ворот и обернулся. — Орро. Дворец нужно укрепить. Ворота, стены, все входы. Расчистить пути отхода к западному берегу и к северным воротам. Запасы воды и еды в трёх точках по острову, отдельно от основного склада. — Каменщики свежие, справятся, господин. Материалы найдём. — Хорошо. Когда господин зашёл внутрь дворца я остался стоять у ворот и думал — за двадцать лет ни один чужой корабль к Гогоссосу не подходил, в Вольных городах закон воспрещает сюда плыть, от кого укрепляться то? Потом перестал думать. Не моё дело. Передал каменщикам задание, они начали на следующий день. Кесс подошёл ко мне вечером. — Орро. Это всё — безупречные, каменщики, укрепление дворца — что думаешь? — Ничего не думаю. — Господин явно чего-то ждёт. — Кесс, — говорю я спокойно. — Умный человек не думает о том что не его дело. — Но всё же интересно. — Кесс. Он поднял руки в знак что понял и отошёл. Умный человек — понимает когда достаточно. Иногда Кесс та еще заноза, хотя его пожалуй можно было бы назвать моим другом. Новые рабы что господин привёз из Астапора — несколько десятков — создали дополнительную работу что потребовала нескольких дней плотного надзора. Расселить их правильно было первым делом — каменщиков отдельно от плотников, кузнецов в то крыло где была кузница что мы расчистили год назад, тех кто без специальности в общие комнаты нижнего яруса. Еда — сказать Марисе что готовить теперь на большее число, что она и сделала с тем видом человека которому прибавили работы без прибавки чего-либо ещё. — Орро, — сказала она когда я сообщил. — Их сколько? — Пятьдесят три, — ответил я. — Может чуть меньше, досчитаю к вечеру точно. — На пятьдесят три у меня запасов до конца недели. — До конца недели господин решит про пополнение запасов. Готовь пока есть. — А если не решит до конца недели? — Мариса. Господин решит. Иди готовь. Она ушла с тем видом человека что хочет сказать ещё что-то но понимает что не стоит. Я занялся следующим делом. Распорядок для новых рабов установил на второй день — одинаковый со всеми, без поблажек: подъём до рассвета, еда, работа, еда, работа, отбой после заката. Никакого хождения по дворцу без причины, особенно в средний ярус и выше. Никаких разговоров с безупречными — те всё равно не отвечают, но попытка уже создаёт неловкость и неловкость мне не нужна. Никаких вопросов про крыло с баками. Последнее я сказал всем новым сразу, на первом общем построении — вышел перед ними и говорил коротко и ясно: — Слушайте внимательно. Здесь есть места куда вы не ходите. Есть вещи о которых вы не спрашиваете. Есть люди о которых вы не говорите. Что именно — поймёте сами за первые дни. Если не поймёте сами — вам объяснят. Лучше понять сами. Все стояли и слушали. Большинство понимающих лиц. Несколько непонимающих — они поймут позже, через первую ошибку или через то что увидят с кем-то другим кто сделал эту ошибку. Так всегда. В тот же день господин вызвал меня вечером — не утром как обычно, вечером, что само по себе было отклонением от обычного. Я зашёл в его рабочую комнату. Он стоял у окна и смотрел на город внизу — на пустые улицы Гогоссоса в темноте, на те немногие огни что горели у рыбацких домов у берега. Не обернулся когда я вошёл. — Орро, — сказал он. — Господин? — Сколько лет ты у меня служишь. — Двадцать, господин. Примерно. — Примерно, — повторил он, будто взвешивая слово. — Хорошо служишь. — Стараюсь, господин. Он помолчал. Я стоял и ждал — умею ждать, это тоже часть работы. — Скажи мне, — сказал он наконец, всё не оборачиваясь. — Ты когда-нибудь думаешь о том чтобы уйти? Вопрос был неожиданным. Я подумал секунду — честно подумал, потому что на вопросы господина лучше отвечать честно, это я знал давно. — Нет, господин. — Почему нет? — Потому что мне здесь хорошо, — ответил я просто. — Другого места у меня нет и лучшего хозяина у меня не было. Он помолчал ещё. Потом обернулся и посмотрел на меня — тем же взглядом что двадцать лет назад в переулке Волантиса, тем что оценивает а не злится. — Хорошо, — сказал он. — Иди. Я ушёл. Не знаю что он искал в этом вопросе — проверял ли он что-то, думал ли вслух, просто хотел ли услышать ответ. Не знаю и не думал об этом долго. Ответил честно — этого достаточно. А потом вдруг с того ни с сего Кесс подошёл ко мне с широченной улыбкой которая неподобающем образом была на лице у раба. На его шее блистал новенький серебряный ошейник, а позади стояли трое безупречных: — Поздравляю Орро, ты отправляешься с господином на север, похоже что в Валирию.