У любви страшные глаза

Ремень плотно придавливал руки к изголовью широкой кровати в спальне, но был абсолютно не нужен: Арта была обездвижена священным ужасом. Ее желто-зеленые, похожие на двухцветные леденцы, глаза остекленели и не выражали ничего, кроме страха, как будто она была животным. И думала тогда еще семнадцатилетняя девушка о том, что сейчас умрет, что дело не ограничится поркой, раз ремень уже над головой. Хоть он и порол-то ее всего два раза и в детстве — за попытку сбежать из дома в девять и за то, что в одиннадцать украла отцовский пистолет. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо… Как и всякая, даже маленькая, женщина, Артани из Дома Лесквиллей не знала, что ее ждет, но уже была почти мертва от собственных догадок. Возможно, он будет ее бить, по-настоящему, ее безумный брат, возомнивший себя жестоким скандинавским богом. Или оставит ее так без воды и еды. Ничего подобного он еще не делал, но в ее голове это казалось вполне реальным, а значит, потенциально Тэо был на это способен. Тэо, нависший над ней, как грозовая туча, смотрел пристально и спокойно. У него снова было это пугающее невозмутимое лицо. С таким лицом он мог читать или разделывать мясо, посторонний человек сказал бы, что он совсем не злится. — Что он с тобой делал? Его аристократичные черты не были искривлены эмоциями, это сбивало с толку. Тэо был похож на ожившую греческую статую, только с более ярко выраженными, чем у них, скулами. У него, как и у подавляющего большинства Лесквиллей, были светлые платиновые волосы, тонкий ровный нос и хищный взгляд. Он впился им в сестру без жалости. Тэо был очень зол. — Ничего. Клянусь, ничего! Мы просто целовались несколько раз, я клянусь тебе… Все, кто знал Арту, никогда бы не подумал, что она может так разговаривать. А говорила она сбивчиво, быстро, почти лепетала без всякой гордости. Перед ним она была как открытая книга, с самого детства. Их внешнее сходство было видно невооруженным глазом. Такие же светлые, только длинные, волосы, и те же бледные губы, только полнее. Сильнее всего они разнились в возрасте, и если для своих 17 она была только-только избавившимся от нескладности подростком, он в 22 казался старше еще на пару лет и внешне, и внутренне. Он уже обладал пленительной харизмой и давно научился ей пользоваться. — Просто… целовались? — Тэо чуть сполз вниз, словно его перестали держать руки, которыми он вцепился в изголовье над ее шелковыми волосами. Одна прядь случайно попала ему под пальцы, и Арта зажмурилась, наклоняя голову в ту же сторону, чтобы уменьшить натяжение локона. Сделал это брат специально или нет, но он не убрал руку, оставляя ее изогнутую шею открытой. «Он вырвет! Он вырвет их с корнем!» — завизжал голос внутри девушки, и из глаз брызнули слезы. Она была уже на всё готова, лишь бы это скорее закончилось, лишь бы отвести препарирующий взгляд в сторону. Для нее не было секретом, что связи с простаками в их семье и во многих других таких семьях порицаются, знала, что брат не погладит ее по голове, если узнает, что за последний месяц она больше времени провела с Ричардом из параллели, чем с учебниками. С ее милым Ричи. Но брат всё узнал. — Какой позор. В голосе старшего Лессквилля слышалось презрение, и Арте ничего не оставалось, как закрыть глаза и зажмуриться посильнее. Она больше не могла это видеть, рыдания рвались наружу, но сделать вдох было еще мучительнее. Поэтому плач застревал в горле, а губы дрожали. Перед глазами стояло улыбающееся лицо Ричи — добродушное, даже немного детское. Сейчас девушке хотелось, чтобы ее первая влюбленность оказалась выдумкой, и ей было стыдно перед своим близким другом, что она думает так: «Лучше бы тебя никогда не было». То, что происходило с ней сейчас, потрясало намного больше, чем первые отношения. Больше, чем первый секс. Ее начинало немного трясти от эмоционального напряжения, в груди образовался спазм. Зажмуренные глаза не могли увидеть, как Тэо наклонился еще ниже. Только почувствовав теплое дыхание брата она распахнула их, чтобы встретиться с его полуприкрытыми, спокойными, такими же желто-зелеными. Его губы накрыли ее дрожащие без предупреждения. Его тонкие длинные пальцы сжали подбородок, вдавливая затылок девушки в твердое деревянное изголовье. Слезы Арты сразу стали их общими, отпечатываясь на щеках брата. Он отстранился. — Открой рот. Вы ведь делали это с языком? — голос Тэо, ровный и пониженный, вывел ее из оцепенения. Заплаканные огромные глаза снова наполнились слезами. Арта не верила в то, что сейчас происходило, для нее это был какой-то кошмар наяву: почему Тэо так близко? Почему он сидит на ее бедрах, нависнув сверху? Это такое наказание? Напуганная до полусмерти, она меньше всего на свете хотела злить брата еще сильнее. Ее брови изогнулись в мольбе. Может быть, он не видел этого с такого близкого расстояния, но все так же ждал, пока она его послушает. — Тэо, не надо, — попросила дрожащим голосом, пытаясь помотать головой из стороны в сторону. Она открыла рот для этих слов, и Тэо ворвался в него без предупреждения, до боли сжимая ее челюсть. Изголовье скрипнуло, удерживая ожившие в этот момент руки девушки: пальцы сжимались в кулаки, изламывались в попытке достать пряжку ремня и пытались как-то поднять корпус, чтобы избежать происходящего. А Тэо продолжал смотреть в ее затуманенные истерикой глаза с холодной уверенностью, наваливаясь всем телом. Это нельзя было сравнить с поцелуем мальчика из параллели — мальчиком ее брат не был уже давно, и лично для нее вообще никогда. Он всегда был старше, первым, главным, он был ей вместо отца. Строгий и справедливый, но жестокий. Высокий, статный, всезнающий. Она боялась, что он даст ей затрещину, потому что он мог это сделать. Боялась, что запрет в четырех стенах на неопределенный срок, потому что он был на это способен. И теперь она боялась того, что Тэо не остановится на поцелуе. — Что еще он делал? — Ничего, — всхлипнула и отвернулась, вырвав подбородок из расслабившихся пальцев, чтобы спрятать лицо если не руками, то хотя бы волосами. Тэо зарылся в них носом, шумно вдыхая ванильный запах шампуня. Пряди всё еще были немного влажными после вечернего душа, особняк погрузился в ночную тишину около часа назад. Рука, что до этого держала одну из прядей, поднялась к щеке девушки, а затем скользнула в ванильную прохладу, захватывая еще больше волос, оплетая ими кисть и открывая лицо сестры. Не было ничего мучительнее этой паузы. Она была пронизана неизбежностью, в ней ощущался привкус чего-то непоправимого. И Тэодор слегка повернул голову, чтобы уткнуться губами в теплую золотую сережку, свисающую застывшей каплей с уха Арты. — Я могу это проверить. И прежде, чем она успела вскрикнуть, раздался треск ткани. Пуговицы ночнушки брызнули в разные стороны, как жемчуг, и поскакали по паркету. Они забились в и без того скомканную простыню. Раздался запоздалый выкрик, что-то нечленораздельное вперемешку с рыданиями. Обнаженное тело Артани свело судорогой от холода и страха, ей захотелось сжаться до размера ячменного зернышка, подогнуть ноги, спрятать налившуюся за последние пару лет грудь коленями. Она извивалась, как змея, придавленная камнем. А Тэодор словно превратился в мрамор и смотрел, этот камень олицетворяя. Его глаза впервые поменяли выражение за этот вечер. Он смотрел на нее всю. На заплаканное, раскрасневшееся лицо, на вывернутые руки и острые, идущие вразлет ключицы одновременно — рассеянно и немного опьянело. Проучить, наказать, запугать до смерти, чтобы маленькая стерва больше никогда не приближалась к простакам — это вполне могло быть его целью. Но он смотрел по-другому, и это свело Арту с ума окончательно — ее губы не закрывались, и теперь ничто не сдерживало истерику. — Нет, нет, нет, пожалуйста, Тэо, Тэо-о-о-о, я не хочу, я больше никогда его не увижу! Слышишь?! Никогда! Я всё поняла, не надо, умоляю, Тэо. Тэо. Тэо. Тэо. Пожалуйста прости меня, только остановись, простименяпростименяхватит. Она заикалась и повторяла слова, как мантру, тянулась вверх, пытаясь заглянуть в лицо брата и найти какой-то отклик. Прощение. В ее голове на фоне надежды и раскаяния промелькнуло «лучше бы он меня выпорол до смерти». И ремень, будто издеваясь, впился в запястья еще сильнее. Тэо не реагировал. Он только смотрел — внимательно и без стеснения. А когда непрерывные всхлипы, уговоры и извинения затихли, оставляя место для тихого плача, его спокойный голос снова прокрался в уши сестры знакомым вопросом. -Что еще он делал? Воцарилась абсолютная тишина. Светлые глаза молодого человека наконец-то переместились с острых ключиц на дрожащие губы. А потом на слипшиеся от слез ресницы. — Арта, скажи мне сейчас. Или ты хочешь, чтобы я проверил? — строгость словно дала слабину. Но Арта отвернулась, закусила губу до крови и продолжила трястись в неадекватном припадке. Брат медленно, шумно выдохнул. Он отпустил ее волосы и потянулся к вороту своей рубашки, ослабляя его и продолжая смотреть на сестру. Артани глянула украдкой на него и поняла, что Тэо не только безумно зол. Что, помимо холодной ярости и скупости эмоций на лице, в глазах Лесквилля плещется чувство собственника, возведенное в абсолют. Это были глаза обиженного мужчины. Презрительные, ядовитые, жадные. Надежда умерла последней. Артани поняла, что он не остановится. Маленькая женщина в ней приняла отчаянную попытку сдаться на милость и сказать правду — самое страшное. — Мы спали вместе. Несколько раз. Руки Тео, парящие над последними пуговицами рубашки, замерли. Его будто бы выключили, а глаза опустели. Затем он бросил затею снять одежду как следует и снова навис над лицом Арты, заглядывая ей в самую душу. — Повтори? Еще один бессмыленный всхлип. — Мы занимались этим несколько раз, — как можно более четко произнесла она опухшим ртом, отвечая на его самый главный вопрос, поставив всё на честность. Запоздалую, неприятную, страшную честность для всего рода Лесквиллей. А затем он заткнул ее рот ладонью, раздвинул насилу ноги и вошел в нее так, как будто захотел в ней остаться. В ту ночь его холодные глаза горели дьявольским огнем, в то время как остальные черты словно отмерли окончательно и превратились в маску. Иногда он сжимал сильнее челюсть, иногда открывал рот, чтобы обдать прерывистым дыханием ее светлый лоб или хрупкую шею. Тэо ни разу не ударил Арту той ночью. Той ночью Арта предпочла бы быть избитой.