У любви страшные глаза

Отдать дочь в учебное заведение, которое свободно посещали простаки, было идеей матери. Если бы отец был жив, он не одобрил бы такое решение — старший Лесквилль свято чтил традиции и принадлежал к филидеям старой закалки. Детство Артани пришлось на время кратковременного затишья. Это было спокойное десятилетие, полное идей пацифизма даже среди правящих партий. Нельзя сказать, что насилия стало меньше или что главные Дома закопали топор войны. На самом деле, они просто спрятали его за спину одной рукой, а другую протянули для рукопожатия. Дело было в богатых на полезные ископаемые территориях, принадлежавших людям. Путем долгих переговоров и подписанием пактов, было заключено деловое соглашение. Помимо этой весомой причины, был ряд других обстоятельств, выпавших в один период времени. Многолетняя война измотала обе стороны, а среди первой десятки семей начало прорастать семя раздора. Совет решил сменить приоритеты — внутренние конфликты для филидеев неприемлемы. И даже смертельны, учитывая небольшую, по сравнению с людьми, численность. Тео был слишком юн на тот момент, чтобы спорить с матерью. Его гордость задевало то, что Артани ходит в одну школу с простаками. Тогда еще действовала государственная программа, призванная сблизить два народа. И она значительно облегчала жизнь семьи. Ведь после смерти отца их Дом потерял свое влияние, и они оказались на грани разорения. За те несколько лет Арта успела узнать многое о том, как живут другие и какое у них представление о мире. Например, о том, что для людей религиоведение — это целая наука, изучающая всевозможные верования. Что они почитают разных богов и ведут различные стили жизни, связанные с этим. Буддизм, христианство и многие его виды, иудаизм, ислам... Для филидеев религиоведение было изучением единого для них учения — своего божественного происхождения. У них не было других богов. По правде говоря, их не было вовсе — они считали себя вершиной пищевой цепочки, не ставя выше себя ни идолов, ни святых. А почитали своих древних предков, высекая их из камня, укрепляя тем свою гордость. Но было и нечто единое между разобщенностью людей и эгоцентризмом филидеев. И те, и другие верили в душу. И в нечто, что ждет всех после смерти. — В 993 году… Цифры выводились на доске дрожащей рукой почтенного старца. Он был стар даже для их расы, и давление на мел иногда было таким слабым, что местами линии истончались. Голос мистера Боурима, как меловые линии на доске, тоже моментами становился почти незаметным, даже учитывая почти полную тишину в аудитории. — Эй, — подал голос Ларимар с соседнего места, наклоняясь к уху Лесквилль. — А правда, что ты ударила мисс Жаклин? Артани поежилась, наклоняясь в противоположную сторону от Лари. Она почувствовала ухом его свистящий шепот и теплое дыхание. Это было непривычно для той, кто всегда держался в отдалении. — Правда что ли? — Лари удивленно моргнул, забывая про шепот и заставляя несколько соседей с рядов спереди и сзади раздраженно повернуться. Лесквилль, чувствовала, как собственное недовольство совпадает с этой гнетущей атмосферой, и процедила сквозь зубы, наклоняя голову к Лари вполоборота и продолжая, не моргая, смотреть на доску. — Я не хочу об этом говорить. Томпсон посмотрел на нее пару секунд в немом возмущении. Раздосадованно закусил нижнюю губу и откинулся на деревянную спинку, выдавая несколько поспешных кивков головой, будто он всё понял, и поправил душащий его галстук. — А, ну понятно… — Мистер Томпсон! Вам что-то дополнительно объяснить? — педагог повысил тон до своего максимума, и пускай это было не слишком громко, но холодок пробежался по спине у половины аудитории. Этот преподаватель отличался любовью к академическим пыткам: принуждению к уборке кабинетов, проверке заданий и другим мелким поручениям, недостойным сыновей и дочерей известных дипломатов, ученых и предпринимателей. А потому привлекать его внимание было особенно нежелательно. — Нет, сэр, — виновато потупил взгляд в парту Томпсон, сгорбившись и всем своим видом демонстрируя искреннее раскаяние. — Останьтесь после лекции. Со стороны Лари донеслось сокрушенное «черт». Когда мистер Боурим снова отвернулся к доске, молодой человек побыл в виноватом положении еще немного и снова расслабленно откинулся на спинку. Лари зыркнул на Лесквилль косо. А ей хоть бы что — сидела и строчила учебный материал, старательно выводя даты мелким почерком. Так аккуратно, что Ларимару, который не закончил ни один конспект за время обучения, было тошно на это смотреть. Он ловко дернул за уголок тетради Арты, с легким шорохом придвигая страницы к себе, и под ее возмущенный взгляд начал что-то калякать карандашом прямо посреди начатого листа. Девушка с круглыми, как у совы, глазами сжала губы в тонкую ниточку. Она как можно тише потянула за другой уголок тетради, пытаясь вызволить бумажную заложницу. — А ровно через 10 лет на том же месте был построен храм, — тихо гудел мистер Боурим на фоне, пока за партой Лесквилль развернулась настоящая борьба. И только когда Артани начала тыкать нахального наследника Томпсонов обратной стороной перьевой ручки под ребра, он наконец сдался. Давясь от беззвучного смеха, он отпустил тетрадь. На развороте корявыми буквами было написано: это всё из-за тебя. В некоторых местах красовались следы быстрого сражения — лишние штрихи и помятости. В понимании Артани конспект был безвозвратно испорчен. Она смотрела на него, сокрушенно размышляя. И Томпсон, который поначалу счел свою шутку очень остроумной, как-то успокоился и начал смотреть на доску. Может, попробовать стереть? Ручка размажется. Или потом вырву и перепишу этот кусок? Оставшаяся часть лекции прошла без инцидентов. Артани просто перевернула страницу и начала писать с новой, всё так же старательно выводя буквы и пытаясь даже не смотреть в сторону Ларимара. Она пообещала себе, что рядом с ним больше не сядет. А когда занятие закончилось, поспешно собрала учебники и чуть не выбежала из кабинета, громко стуча каблучками туфель. — Арта! — Ларимар, успевший задремать, резко очнулся, вскакивая с места за ней. — Мистер Томпсон, вы не забыли, что должны остаться? — возмущенно напомнил господин Боурим из-за своего пюпитра. — Я сейчас! — крикнул Лари уже за дверью под общее подхихикивание и остроумные реплики сокурсников. — Лесквилль, постой, — Томпсон догнал ее уже около лестницы, когда она поднялась на несколько ступеней. Он ухватился за перила и остановился, ожидая, что и девушка остановится. Гарантий у него не было никаких, конечно. Но и дергать ее за руку не посмел бы. — Это несмешно, Томпсон, — Арта кинула на него злобный взгляд сверху вниз, оборачиваясь. — Может, для тебя обучение здесь — это всего лишь поиск связей. А для меня — шанс вырваться. Она не плакала и не кричала. Она злилась. Ей и без того хватало глупых сплетен и проблем. А Томпсон будто бы не замечал этого всего. Не считался с ее прошлым, понятия не имел о том, что происходит в ее настоящем. Не знал, какое жуткое будущее ее ждет в перспективе. И будто провоцировал и без того недружелюбное окружение, включая преподавателей. — Ты ведешь себя со мной, как с… как… У нее не хватало слов и дыхания, чтобы выразить то отчаяние, что, задетое кем-то случайно, начало подниматься к горлу. Как темный осадок на дне бутылки. Стоит лишь один раз встряхнуть, и то, что было прозрачным, затягивает темнота. — С обычной девушкой, — договорил Лари, спокойно поднимаясь на ступеньку выше и смотря ей в глаза со всей серьезностью. — Я думал, тебе это нужно. Чтобы к тебе не относились, как к Лесквилль. Воцарилась пауза. Веки Артани дрогнули, и она открыла было рот, чтобы что-то возразить. Но злость куда-то исчезла, как и желание спорить. Тяжелый камень в груди треснул, становясь легче перышка. И впервые за то время, что она провела в этих однообразных стенах, она почувствовала себя кем-то другим. Не обремененной фамилией, тяжелыми отношениями, дурной репутацией и запретами. Это было похоже на свободу. По крайней мере, она часто представляла себе свободу именно такой. Сверху лестницы донесся гомон. Это другой курс спускался в столовую, появляясь на лестнице лавиной из спешащих тел одновременно с двух противоположных пролетов. — В библиотеке. В 10, — Лари примирительно улыбнулся и отпустил перилла. Он ушел до того, как поток студентов начал обтекать центр лестницы, раздвоенный одинокой фигурой Лесквилль. Кто-то сказал что-то язвительное, некто крикнул не стоять посреди дороги. Но ей было уже все равно, кто там и что говорит за ее спиной.