Млечный путь

Первое, на что Квентин обратил внимание — у Питера были худые запястья. Даже обтянутые плотной тканью костюма они казались совсем миниатюрными и тонкими. Квентин представлял, как обхватывает их одной рукой, крепко стискивает, оставляя синяки, и прижимает к изголовью кровати, чтобы обездвижить Питера. Склоняется над ним совсем близко, чтобы чувствовать чужое дыхание, питаться с ним одним кислородом. Чтобы жарко было и по-особенному хорошо, сладко. Глаза в глаза. Они у Питера были совершенно потрясающие. Насыщенного карего цвета, как плитка горького шоколада с ореховой начинкой. Такие большие и совсем невинные, с ещё по-детски наивным взглядом. Питер смотрел открыто, распахнуто, часто-часто моргал, словно не мог поверить в увиденное. И очаровательно улыбался. Пожалуй, улыбка Питера занимала особое место среди вещей, на которых Бэк был повёрнут. Питер что-то бормотал, смущался, а щёки его покрывались предательским нежно-розовым румянцем. Совсем ещё мальчишка, совсем ещё ребёнок с тяжёлым грузом на плечах и выпотрошенной грудной клеткой. Слушая его непрерывную болтовню и попытки отговорить Фьюри, Квентин глубоко дышал и вёл мысленный отсчёт, пытаясь успокоиться. Хотелось подойти к одноглазому кретину, встряхнуть его за шкирку и показать пальцем на Питера — смотри, какой он маленький, смотри, как отчаянно пытается оставаться нормальным подростком, дай пожить ему спокойно, сукин ты сын. Но Квентин ничего не сказал и ничего не сделал, потому что так было нужно. Так было чертовски надо и необходимо, чтобы Питер, несмотря на свои паучьи способности, сам оказался в паутине, из которой потом не выбраться. До последнего момента Квентин придерживался плана, который вынашивал на протяжении многих лет, шёл к цели, игнорируя любые препятствия, встающие на пути. Но сейчас, смотря на тонкие малиновые губы Питера, растягивающиеся в искренней улыбке, Квентин понимал, что в план придётся внести существенные изменения. Расширить его до такой степени, чтобы он вмещал в себя Питера целиком и полностью. Им хотелось обладать. Питера хотелось сдавливать в руках до хруста и прижимать к себе. Дышать им, наслаждаться вкусным пряным запахом, кончиками пальцев впиваться в нежную кожу, оставляя свои отпечатки. Питера хотелось присвоить себе, запатентовать и заклеймить, чтобы никто другой больше не смел смотреть на него, прикасаться. Бэк улыбнулся. Питер обещал стать большой проблемой и огромным облегчением.

***

— Всё хорошо, тётя Мэй, честное слово, — Питер смешно насупился, стараясь сдержать рвущийся наружу хохот. Квентин, устроившийся рядом, самым наглым образом щекотал его, пальцами касаясь обнажённой кожи живота и боков. Зарывался носом куда-то в область шеи, заставляя толпы мурашек маршировать по спине Паркера. — Даа, конечно, обещ… аю, — последнее слово удалось выговорить только с запинкой, потому что Квентин прикусил зубами бархатистую кожу, заставляя Питера выгнуться дугой под требовательным касаниями. — Пока, тётя Мэй, люблю тебя, — скороговоркой выпалил Питер, быстро прерывая звонок и откидывая телефон куда-то в сторону. — Что говорит твоя драгоценная тётя? — хмыкнул Бэк, чуть отстраняясь и смотря в широко распахнутые глаза Питера. — Возмущается, что я провожу с тобой больше времени, чем с ней, — Питер улыбнулся, протянул руку и кончиками пальцев коснулся скулы Квентина, поглаживая её, рассылая по коже сотни крохотных зарядов электричества. — Она уверена, что мы с тобой ночи напролёт боремся с преступностью, — Питер внезапно нахмурился, и расслабленное выражение его лица сменилось настороженным. В карих глазах промелькнул немой вопрос, а губы поджались в тонкую линию. Квентину захотелось отвесить самому себе смачного пинка. Он забылся буквально на минуту, чересчур сильно расслабился, пустил всё на самотёк. Он перестал контролировать Питера, выпустил его сознание из цепкой хватки. Паучья регенерация справлялась с чужим воздействием, восстанавливала повреждённые клетки мозга с бешеной скоростью, вызывая у Бэка раздражение. Обхватив пальцами подбородок Питера, он чуть сжал его, заставляя Паркера смотреть на себя в упор. Вторая рука незаметно просочилась назад, Питеру в район затылка. Между пальцами засверкали зелёные вспышки, изумрудное неосязаемое пламя загорелось буквально на мгновение, чтобы кислотным туманом просочиться в голову Питера, осесть там плотной массой, заглушить паучье чутьё. — Не будем расстраивать её и говорить, чем мы занимаемся на самом деле, — совсем тихо прошептал Квентин, с удовольствием замечая, как выражение шоколадных глаз вновь сменяется на привычную искренность и восхищение. Питер кивнул и резко подался вперёд, касаясь губ Мистерио своими, оставляя на них малиновый отпечаток со сладким привкусом. Такой податливый и послушный мальчик, настоящий и искренний в своих желаниях. Квентин никогда не внушал ему любовь. Не внушал ему влечение и не заставлял прогибаться под себя. Всё, что он сделал, лишь немного подтолкнул Питера в правильном направлении. Чёрт, ему и стараться особо не пришлось. Питер смотрел на него щенячьим взглядом и внимательно слушал, не пропускал мимо внимания ни одно слово. Питер хотел ему доверять — сам, без чьей-либо подсказки. Питеру было необходимо крепкое плечо рядом, на которое всегда можно опереться. Питер и так потерял слишком много важных для себя людей, чтобы не попытаться наладить связь с новым человеком, который, кажется, понимал его как никто другой. Он тянулся к нему, как цветок подсолнуха тянется к лучам солнца. Прижимался своим плечом, впитывая чужое тепло. Оно ему было нужно. Пауки по натуре своей теплолюбивые создания. Квентин привязал его к себе намертво, пролез ему в голову подобно ядовитому вирусу и лишил права выбора. Питер не мог уйти, не мог просто так исчезнуть из его жизни после того, как капитально её перестроил под себя. Питер был слишком сладким, чтобы делиться им с целым миром. Слишком важным и уникальным, чтобы разбрасываться им просто так — потому что кому-то нужнее. Нет, чистая неправда. Он нужен только Квентину. Питер совсем тихо шептал «Мистерио», перекатывая его на языке, растягивая гласные и изредка запинаясь, когда Бэк чересчур сильно прикусывал нежную кожу, оставляя на ней следы своих зубов. Питер выгибался навстречу касаниям, подставлялся под шершавые ладони и жмурился, сжимая веки до ярких пятен перед глазами. Питер нетерпеливо хныкал, когда Квентин медленно растягивал его пальцами, одновременно покрывая ключицы невесомыми поцелуями. Оставлял мокрые отпечатки, зализывая собственные укусы. Вдыхал аромат влажной кожи, тёрся о неё колючей щетиной, наблюдая за тем, как молочный алебастр сменяется персиковым оттенком. — Ты такой вкусный, малыш, — хриплые нотки разбивались о рёбра Питера, тонули в его громких вздохах. Питер начинал елозить по нагретой простыни, глубже насаживаясь на пальцы, стараясь получить больше удовольствия. Глупый, совсем глупый ребёнок. Неужели он думал, что Квентин не приложит максимум усилий, чтобы сделать своему мальчику хорошо? — Пожалуйста, я так сильно хочу, — тихо скулил Питер, выгибаясь так активно, что кожа на рёбрах натягивалась, вызывая у Бэка острое желание прикусить её до крови. Квентин лишь улыбался, нависая над Питером и сдувая с его лба прилипшую прядь непослушных каштановых волос. Квентин обожал его волосы. Вечно вьющиеся, под лучами солнца окрашивающиеся в насыщенный пшеничный цвет. — Смотри на меня, — приказывал он, заставляя Питера распахнуть глаза. На дне его карих омутов плескалось острое желание, такая яркая и первобытная похоть, что Квентин не мог не удивляться — откуда это в маленьком, в таком ещё невинном и чистом Питере. — С ума с тобой можно сойти, — выдыхал Квентин в приоткрытые губы, слизывая с них сахарный привкус малины. — Пожалуйста, — вновь повторял Питер, в следующую секунду начиная громко стонать от прошибающего насквозь удовольствия. Чувствовал, как там, внизу, становится совсем наполнено. Так правильно и нужно. Питер плотнее обхватывал Квентина ногами и притягивал к себе, сам насаживался на член, сам тянулся за рваными поцелуями, ощущая, как в груди взрываются настоящие фейерверки. Питеру хотелось кричать о своих чувствах, хотелось громко смеяться и, прижимаясь к Квентину, говорить ему о своей любви. Повторять заветные слова раз за разом, наслаждаясь их вкусом на языке. Но всё, что мог делать Питер — пытаться просто не сойти с ума от распирающего удовольствия. Он цеплялся за плечи Мистерио, короткими ногтями царапал кожу, оставляя на ней продолговатые красные полосы. Питер прикрывал глаза, разглядывая по ту сторону век звёздное небо, целые миллионы маленьких галактик. У Квентина тоже был свой собственный Млечный путь. Любимая звёздная пыль, состоящая из россыпи веснушек на плече Питера. А маленькие родинки образовывали целые созвездия, которые Квентин сцеловывал, продолжая толкаться в податливое тело Питера, входя особенно глубоко, до самого края, чтобы Паркера в его руках выгибало и выворачивало наизнанку. Квентин был готов подарить ему целый мир, отдать всё самое важное и ценное, чтобы Питер ни в чём не нуждался, чтобы Питер не уходил. Чтобы Питер захотел остаться сам, по собственной воле, без использования магии. Чтобы Питер был повёрнут на нём так же сильно, как сам Квентин был повёрнут на Питере. Его самое ценное сокровище. Его любимый мальчик с тонкими запястьями и с Млечным путём на плече. Чуть позже, успокаивающе гладя Питера по голове, пальцами зарываясь в густые пряди его волос, Квентин думал о строении мира, о вселенской несправедливости, которая в нём царит. Питер ведь такой солнечный и светлый, а мир прогнивший насквозь и пустой. Мир нуждается в нём, нуждается в порции витамина D. Но из-за своей неидеальности мир никогда не получит Питера Паркера, потому что Квентину Бэку личное солнце нужнее.