everytime

Раз. Два. Три. Хината мысленно отсчитывает последние минуты. Четыре. Пять. Шесть. Совсем немного осталось, стоит только подождать. Семь. Он уныло проходится по мячу пыльной тряпкой и брезгливо скидывает ее на пол. Зал отдает протяжным гулом удара прорезиненной поверхности ткани о древесину. Эхо разлетается по всем ближайшим раздевалкам, вот только Хината его не слышит. Ему холодно. И дело тут вовсе не в распахнутом настежь окне. Кагеяма как-то совсем недобро усмехается, уже готовый опустить какую-нибудь до невозможности глупую колкость в адрес друга, но только отводит взгляд, беззвучно смакуя на языке чужое имя и прося поторопиться. А Хинате торопиться некуда, ему холодно, и мысли о предстоящей привычной встрече с семьей уже не греют как раньше. Этот мороз странный — он нежно оглаживает костяшки пальцев, он вылизывает худощавую спину, он обдает вуалью голые ноги в спортивных шортах. А Хината чувствует, все чувствует, но не знает, кому же этот чертов мороз принадлежит. Он поднимается тяжело и лениво, до раздевалки бредет стальными шагами, как не делал этого никогда, — Кагеяма за спиной, должно быть, чуть напрягается, но виду не подает. А Хинате плевать уже — ему холодно, до ужаса холодно, и теплые свитера уже не помогают. На дворе середина мая, повсюду пахнет свежестью и ранним цветением, но Шое лишь плотнее кутается в куртку, совершенно не обращая внимание на пристальный взгляд Тобио. С усталого посеревшего неба гулко опадает ему на голову соленая капля, и рыжеволосый понимает, что сегодня ему вдруг гораздо холоднее. И пусть дело даже не в осточертевшем дожде. — Так и собираешься стоять здесь, как вкопанный? Кагеяма не знает, Кагеяма недоволен, — долбанный Хината что-то скрывает от него, — а Хината и сам не знает, что рассказывать, да и хочется ли ему вообще этим «чем-то» делиться, поэтому понуро склоняет голову и делает решительный шаг вперед, стремительно удаляясь от Тобио и его идиотских расспросов. На улице холодает, и Шое чувствует, как ноги начинают коченеть, но упрямо вышагивает вперед — как назло он сегодня вновь забыл велосипед дома. Кагеяма догоняет его только у дорожной развилки, где ему пора бы уже повернуть в противоположную сторону. Рыжеволосый останавливается, смотрит с плохо скрываемой тяжестью в глазах и существенным недопониманием, отчего Кагеяме вмиг становится неловко, да и вообще «какого хрена нужно было его окликать». Он стоит так минут пять, пока Хината не устает от разливающейся в воздухе тишины и не разворачивается на одних лишь пятках по направлению к своему дому. Тратить холодное время не хочется, на холодной улице быть не хочется, в холодные глаза смотреть тоже не хочется — больно, непонятно, да и в сердце какая-то совсем не детская неразбериха. Он ступает медленно и кротко, машет рукой на прощание, и стоит ему, наверное, оглянуться, как Тобио схватит за руку и силком потащит к врачу, но он этого не делает. До темноволосого где-то на периферии заезженных мыслей доходит эфемерное «пока», и он срывается только в последний момент, когда что-то делать уже совершенно бессмысленно, и где-то на грани стыда корит себя за неожиданный порыв. А у Хинаты звездочки в глазах то ли от ужаса, то ли от удивления, чужая теплая куртка на плечах поверх собственной и последние, брошенные будто бы невзначай слова: — Холодно как-то сегодня. Шое стоит так еще несколько минут, слыша удаляющиеся шаги за спиной и чувствуя как мороз, засевший в душе, гортанно рычит, уступая место приятному, нежному теплу, обволакивающему с ног до головы в свой призрачный, несуществующий кокон. Хината улыбается до невозможности глупо и думает о том, что запах кагеяминого кондиционера для белья в тысячу раз приятнее любого обогревателя.