everytime

      Хинате столько раз было абсурдно приятно трогать его волосы.       Сокомандники всегда странно косились на них, когда Шое до странного привычно подходил к Кагеяме, чтобы просто пару раз провести пятерней по его спутанной после матча тёмной копне. Не то, чтобы ему сильно хотелось, — так проще оправдываться перед Сугой после очередной нежной улыбке вслед сгорбленной удаляющейся спине. Не то, чтобы это значило что-то больше, чем просто дружеская приязнь или хорошее самочувствие после победы, — Даичи всегда с вопиющим интересом буравил взглядом его неловко сложённые на груди в попытке удержать себя от опрометчивости руки.       — Если это станет проблемой, я тут же перестану. Чего вы пристали?       Не то, чтобы… Хотя, кажется, вполне себе именно то.       Кагеяма чересчур, возможно даже кошмарно, красив с этими его сияющими звёздами на дне бесовски глубоких зрачков. Хинате не впервой ловить себя на неуместном порыве прижать его ближе и расцеловать каждую впадинку кривоватой улыбки, каждую морщинку потного лба. Он слишком привык с силой хвататься за хрупкую надежду, высматривая призрачное «ну ладно, сегодня можно» в жестах и выражениях Тобио в ответ на его бессмысленные потуги.       В любом случае, статус сокомандников его давно уже более чем устраивает.       Ночной воздух после очередной тренировки на износ бьет в нос куда острее, чем ему всегда казалось. На улице в сущности ни души, кроме, разве что, одинокой чёрной кошки где-то на заборе, уныло мурчащей им вслед. Хината слишком привыкает отучать себя от мысли о том, что эта атмосфера, как никакая другая, ужасно подходит под их невесомую, надуманную им самим романтику.       — И даже не станешь канючить о мясных булочках из продуктового? — Тобио непривычно по-доброму хмыкает, а Хинате всего лишь-то кажется, будто земля как-то слишком уж стремительно уходит из-под ног.       Почему? Почему же ты становишься таким ярким для него?       Звёзды под пеленой громадного бесконечного неба притупляются, блекнут и теряются в зияющей дыре Хинатиного «я, наверное, схожу с ума». Тобио всегда было сложно улыбнуться, особенно тогда, когда адреналин уже не бьет по мозгам после игры, а видимых причин на это, за исключением прекрасной погоды и расположения духа, в целом не предвидится. Хината признаётся себе, в тайне от семпаев и собственного до предела завышенного эго, что, может, из-за редкости, а, может, и из-за его собственной неприспособленности в такие моменты его сердце становится до боли уязвимо к любому удару судьбы.       — Сегодня не очень хочется, — врет, лишь бы не отвлекаться от созерцания. Ему не хочется думать о том, насколько все очевидно, раз даже несведущий в таких делах Асахи заметил его сверкающий взгляд при появлении темноволосой макушки на горизонте. Он лишь надеется, что Кагеяма чуть более идиот, чем он сам, и поэтому ничего не поймёт.       — Ты сам на себя не похож, — плохо скрываемое удивление, которое рыжеволосый так ошибочно воспринимает как мимолетное волнение. Ему куда привычнее думать, что он значит для Кагеямы чуть больше, чем любой среднестатистический знакомый, пускай и отказываться от абсурдной мысли об этом он пытался бесчисленное количество раз.       Вдалеке начинает проглядывать вездесущая луна, окидывая их своим насмешливо проницательным взглядом, но Хината делает вид, что ни на секунду ее не замечает.       — А когда, по-твоему, я похож на себя?       Вопрос вводит Тобио в ощутимый ступор. Хината знает, Хината, быть может, и не слишком умён, но себя знает достаточно хорошо, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Говорят, легче разобраться в других, чем в самом себе, но Шое, как бы странно это ни звучало, это нисколько не касается.       Он знает — для Кагеямы он всего лишь парень, который все ещё надеется на прыжок к самой вершине. Который любит мясные булочки после тренировки и велосипедные прогулки. Который иногда побеждает его в забегах до школы, имея при этом куда более хрупкое тело. Который периодически косячит, а иногда и великолепно принимает пасы. Который все ещё центральный блокирующий Карасуно. Который ходит с лохматой рыжей причёской и выражением извечной беспечности на детском лице.       Замечая его задумчивость, сменившуюся очередной привычной насмешкой, Шое убеждается, что не ошибся. Прочитать «верхнюю кожу» куда проще, чем окунуться глубже, не так ли? Кагеяма не слишком в этом разбирается, поэтому предугадать его ответ куда проще, чем сосчитать пальцы одной руки.       Проходит около пяти минут с его последнего вопроса прежде чем они останавливаются у дорожной развилки. Ночь уже достаточно вошла в свой раж для того, чтобы укрыть под своей непроницаемой темнотой хинатины бессовестно красные щеки. Проходит около пяти минут, которые для Шое, чей мир готовится обрушиться в каждую невыносимую секунду наедине с этим воплощением его самых потаенных желаний, кажутся часами, днями и даже годами.       Наверное, им вскоре придётся разойтись. Наверное, его вопрос так и зависнет в воздухе, оставшись без ответа. Наверное, ничего не изменится и сегодня, сколько бы он ни бился. Наверное, Хината вновь понадеется хотя бы в качестве вечернего прощания потрепать его тёмные волосы, из последних сил вытянувшись во всю высоту своего маленького роста. Наверное, Кагеяма откажется, а может и согласится, за незнанием подогревая его упование на несбыточное.       Наверное, все так и останется. До нелепости детским, до слез обидным и до дрожи в коленках влюблённым.       Но Кагеяма как-то неуклюже оборачивается, непривычно напрягаясь рядом с ним почти на расстоянии нескольких сантиметров, и тянется своей рукой к рыжей копне.       — Ты кажешься мне самим собой, когда не волнуешься так сильно о каждом своём действии в мою сторону.       Хинате столько раз было абсурдно приятно трогать его волосы. Ощущать же замёрзшую сухую руку в своей собственной копне впервые за столько времени для него совершенно ново.       Кагеяма почти не выглядит смущенным. Его флюиды странного притяжения для Хинаты почти не ощутимы, потому что, как выяснилось, идиот в этом тандеме не только он один. Во взгляде Хинаты читается немое «неужели?», на которое он правда, честно, без единого зловредного умысла, пытается забить, чтобы не падать ещё сильнее.       Кагеяме очень трудно скрывать это от вездесущих сокомандников, которые давно привыкли к его статус-кво в отношениях. Кагеяме не впервой желать невозможного, сковывая себя маской отстраненности, ведь он уверен: разряды электричества, плещущие во всем его выражении при взгляде украдкой на маленькую, но такую надежную спину — совсем не то, что нужно Хинате. Кагеяме тысячи, сотни тысяч и миллионы раз хотелось бы прижаться ближе, вдохнуть тёплый запах утра, свежести и тёплой выпечки от чужой чёрной спортивной куртки, но он слишком сильно выучил какого это — прятать от друга свой безумно влюблённый взгляд.       Спустя столько дней безмолвных волнений, они наконец-то нашли в друг друге то, что давно искали.       И крепко обниматься, будто в последний раз, на фоне ухохатывающейся с их беспробудной слепоты к друг другу луны, пряча пальцы в густоте чужих мягких волос, теперь им ничто не мешает.