everytime

Хината никогда не смотрел на Кагеяму по-другому, не так, как обычно. Хината никогда не мог признаться для себя, скрепя сердце и стуча зубами, что Кагеяма красивый, даже слишком, хотя пора бы уже давно заметить. Они играют вместе с момента поступления в Карасуно, но он никогда не читал в глубоких лазурных глазах нежности, любви, или чего там еще? И не вспомнить уже. И, должно быть, он все-таки беспросветно слеп, потому что Кагеяма в руках себя держать не умеет совершенно. Хината сам влюбляется поздно, на самом деле, не вовремя, уже тогда, когда Тобио все, что и нужно — забыть и жить собственной жизнью без него, но он вторгается, постепенно, словно подбирая к распавшимся надеждам темноволосого все новые и новые детали. Он вторгается со скрипом и звоном, во всеуслышание, он рвет горячее сердце на клочки вновь же, и улыбается так незабываемо, что в какой-то момент стены между ними рушатся и, возможно, не стоило давать Хинате столько вольностей, зазнается еще. Но стоило. Кагеяма готов был признаться себе, пускай и глубоко в душе, что все-таки стоило. Все это стоило их совместных усилий, и теплые родные руки на плечах подтверждают это всевозможно. Тобио влюбляется с каждым днем все сильнее и горит, пылает, дышит огнем, — разрушает баррикады чужого равнодушия и непонимания, а Шое ломается и поддается, как старый скрипучий замок умелым рукам мастера. Потому что Кагеяма — он другой, потому что Кагеяма — он уникальный и незабываемый, потому что Кагеяма — как чашка горячего шоколада после тяжелого рабочего дня, как теплые объятия и улыбки. Как влюбленность. Терпко и до безумия. Они западают друг другу слишком трепетно, слишком нежно, смотрят друг другу в глаза, читая на их дне короткое «Люблю» и верят беспробудно, счастьем упиваясь. Хината хихикает звонко, по утрам будит поцелуями в щеку, обнимает ласково, опаляя горячим дыханием ключицы. Кагеяма не смеется, но руки с талии Шое убирать не торопится, прижимает к себе лишь крепче, носом в рыжие волосы зарываясь и думает — «Поспать бы еще немного». Они не говорят ничего о банальном «навсегда», да им и слов-то не нужно — лишь бы за руку, лишь бы рядом, согревать теплом шершавых ладоней. Они — тело к телу, они неразлучны. Они любят, любят до головокружения, до искр в глазах рассыпающихся. Вот так просто. Кагеяма — Хинату. Хината — Кагеяму. И никак иначе. И тогда, когда спустя двадцать долгих лет, они будут сидеть в креслах-качалках напротив друг друга, а их усыновленные дети будут спрашивать о том, почему же они сошлись, Хината, затаив дыхание глубоко в груди, смущенно улыбнется и признается (уже не скрепя сердце, как раньше) в том, что, возможно, Кагеяма слишком красивый. (А Тобио, шутливо пожурив непослушных за такие вопросы, улыбнется мужу самозабвенно, осознавая, что влюбился теперь уже окончательно и бесповоротно.)