when the party's over

      

Point of view { creator }.

      — Мать твою,. — вздыхает Лили, чувствуя на языке горечь. — Здесь водка, да?       Джефф неохотно отрывается от экрана телефона, слегка наклоняется и принюхивается.       — Ага, — хмыкает парень. –На-а-много больше, чем сока.       Уилсон морщится и ставит пластиковый стаканчик обратно на барную стойку. Весь дом оглашается дикими возгласами, и где-то в толпе около главного входа ребята могут разглядеть давнего друга. Тот, стараясь выбраться из плена людских рук, жадно разбирающих коробки с едой, сразу же их замечает.       — В холодильнике наверняка завалялась банка колы, — Джефф указывает на него рукой, потом разворачивается, чтобы поприветствовать приятеля.       Уилсон язвит ему в спину:       — Вот это уж вряд ли.       — Как жизнь? — спрашивает Тони, похлопывая Аткинса по спине. — Я думал, после того случая она на вечеринки — ни ногой, — усмехается, кивая в сторону Уилсон.       Лили огорченно захлопывает дверцу морозилки и разворачивается к парням, в миг улавливая тему разговора.       — Вообще-то, я стою рядом, — девчонка закатывает глаза и берёт недопитую водку, перемешанную с апельсиновым соком в непозволительно неправильных пропорциях. — И колы там нет.       — Представь себе, ты можешь просто не пить, -Аткинс с притворным удивлением хлопнул себя ладонью по груди. — Потом, мадам, мне не придется насильно затаскивать вас, пьяную, в такси.       Лили фыркает в ответ.       — Не могу поверить, что ты меня отчитываешь.       — Не отчитываю, а просто предупреждаю, что упиваться вусмерть снова, — Джефф в особенности выделяет последнее слово. — Не стоит. Тем более, завтра именины кузины, и твой отец, если ты слушала, конечно же, был зол, когда говорил, что без твоего присут….       Девчонка мысленно чертыхается. И правда: об ужине, который устраивает тётушка в честь двенадцатилетия дочери она совсем запамятовала. Уилсон никогда не была «своей» среди родственников с материнской стороны. Соответственно, на торжествах и прочих бессмысленных мероприятиях девчонка появлялась не так часто, как того бы хотела её мать. Она постоянно придумывала всяческие отговорки — глупые и чересчур детские — лишь бы дать понять, что ей абсолютно всё равно, сколько влиятельных лиц будет в банкетном зале, не считая тётушки.       — …Помнишь?       Парень выжидающе смотрит на Лили, пока та отвлекается на оглушительные звуки, вырвавшиеся из колонок.       — Да помню я.       Аткинс, конечно же, знает, что подруга врёт.       — Замечательно, поэтому этот — последний, — он указывает на красный пластиковый стакан в её руках.       — Так это же только первый, — иронично произносит Тони, и, когда Джефф кидает неодобрительные взгляды в его сторону, пожимает плечами, будто бы извиняясь перед Уилсон — мол, ничем помочь не может.       Падилла редко появляется на таких вечеринках, попросту из-за того, что пить ему никак нельзя: если кто-то немного переберет, то Тони (как запасной вариант) обязательно позаботится о том, чтобы доставить этого человека домой. Помимо того, что он постоянно за рулем, парень ещё и более-менее здоровый образ жизни ведет: с физической точки — ходит в спортзал и делает утренние пробежки с Аткинсом, с моральной — участвует в многочисленных драках, устраиваемых его кузенами, чуть реже, чем должен.       — Ладно, — недовольно бросает Лили, понимая, что, возможно, это неплохая идея (просто в голове откуда-то всплывают воспоминания прошлого вечера в компании Брайса и его друзей. В особенности, в компании одного из далеко не её приятелей).       Уилсон пропускает последние обжигающие глотки через горло, опустошая до дна стакан, потом кидает его в мусорное ведро. На этот раз Джефф кивает более чем одобрительно, с нотками лести, радуясь своей победе над неугомонной девчонкой.       Лили томно вздыхает, потому что на кухне становится невыносимо душно. Хоть они с Аткинсом приехали спустя час после начала вечеринки, и несколько компаний уже тогда покидали дом Брайса, всё равно — слишком много людей на один квадратный метр. Девчонка, решая найти более уединенное место, салютует парням и направляется в гостиную. В углу на длинном кожаном диване, развалившись, отдыхает пара девушек-черлидерш, элита из научного кружка, чьи лица Уилсон мельком видит в школьных коридорах, часть футбольной команды. Брайс и Джастин стоят рядом и придерживают друг друга за плечи, подначивая остальных на ещё одну партию картишек, однако кто-то из собравшихся предлагает сыграть то ли в «бутылочку», то ли «в правду или действие», и ребята, переглянувшись, соглашаются. На самом деле, и неудивительно — все догадываются о планах этих двух придурков, но никто не осмеливается возразить. Алекс и Джессика располагаются на массивных креслах, наверно, надеясь, что горлышко чёртовой бутылки не будет часто выпадать на них. Лили следит за тем, как губы Брайса расплываются в хитрой ухмылке при разговоре со своими подопечными, как он наверняка придумывает очередные аморальные вещи у себя в голове, а потом пускает пошлые шутки, над которыми те издевательски смеются, и со стороны вся эта канитель вызывает отвращение, поэтому девчонка переключается на Дэвис. Вид у нее, откровенно говоря, не из лучших. Алекс как всегда скептично наблюдает за творящимся беспорядком с мастерски отточенным выражением лица а-ля «мне похуй, что вы, ублюдки, тут делаете, лишь бы было не пролито ваше ёбаное пиво на мои светлые джинсы»       Поздно.       Джастин, видимо, так расходится, что стакан с жидкостью чёрного цвета из его рук падает прямо на штанину Стэнделла. Трехэтажные маты Алекса, заглушаемые громкой музыкой, и ошарашенный Фоули, стоящий в полном недоумении несколько секунд, а потом собирающийся по пьяне оттирать алкоголь на джинсах друга или приятеля (Лили неизвестно), но смеху ребят — нет предела.       Даже с губ Уилсон, прячущейся в другом конце комнаты, слетает усмешка. Левее кресел танцует народ, среди которых веселится тот, кого зеленоглазой хотелось бы видеть меньше всего на данный момент. Как вообще можно слепо надеяться, что Монтгомери Де ла Круз не явится на буйную вечеринку, которую устраивает его лучший друг? Парень занят девушкой из группы поддержки: его руки беспардонно блуждают по ее телу, пока та, придвигаясь ближе, нашёптывает в ответ свои пьяные мыслёнки.       Лили пытается отогнать навалившиеся воспоминания и сосредоточиться на ком-то другом.       Не получается. Все ориентиры сбиты. Уилсон продолжает изучать взглядом Монтгомери-ублюдка, пока прямиком не встречается с его глазами.       

«Вот ведь черт!»

      В прошлый раз такие переглядывания закончились личностным позором. Другим, конечно, было весело: кто-то заснял на видео и выложил в интернет, а Уокер вручил вымышленную награду за самое фееричное шоу.       Не соврать — это действительно было эффектно.       Уилсон теперь хочется зарыться поглубже, уйти куда подальше, лишь бы не видеть туманных взглядов. Кажется, будто она одна трезвая на этой вечеринке (частично — сущая правда). Её начинает раздражать всё: музыка, крики, резкие движения, голоса поблизости, звуки разбивающегося стекла. Это, в буквальном смысле, похоже на пик ненависти ко всему миру.       — Если что, я на улице. У Тони проблемы с машиной. Я слежу за тобой, — проговаривает на ухо вовремя подоспевший Джефф, и, удаляясь, подкрепляет последнюю фразу характерными жестами.       Лили кивает и решает, не в силах терпеть больше, уйти на второй этаж, в свободную от разбоя комнату. Чистую, если это возможно. Закрыться, на всякий случай, чтобы очередные слишком-занятые-друг-другом подростки не перепутали спальню с площадкой для вымещения ребяческой любви.       Блять. Лестница же в той стороне, откуда доносятся оголтелые вопли футболистов. «Похуй» — думает девчонка, стараясь слиться с толпой. Но не тут-то было…       — Уи-и-илсон, — эта мерзотная подача ни с чем не сравнится. Брайс с приторной улыбкой на лице протягивает её фамилию и, чуть не запнувшись о ноги Зака, подходит к зеленоглазой, похлопывая по плечу. — Не ожидал увидеть тебя.       Он смеётся и лишь усиливает хватку, когда Лили пытается скинуть его тяжёлую руку. Уилсон закатывает глаза со словами: «мне пора», старается высвободиться, но, видимо, у молодого человека немного другие планы на этот счёт.       — Ну-ну, дорогая, куда же? — печально произносит тот. — Вечеринка уже в самом разгаре, тем более мы тут играем, а ты, как я помню, любишь такое.       Фоули показательно-громко прыскает в кулак, Скотт, которого все ранее считали порядочным парнем, ударяет по коленке, еле сдерживая смех. Чёртов мудак ты, Брайс Уокер. Стоило ей один раз повестись на твои уловки, будучи при этом не совсем трезвой, так всюду нужно припоминать.       Лили хотелось бы бежать со всех ног, но девчонку против воли усаживают на кресло, принадлежащее ранее Стэнделлу.       — Я начинаю! — слева кричит пьяная Джессика, опираясь ладонью о коленку Уилсон. Вот, почему она посчитала девчонку подавленной: Дэвис была просто в прострации, поскольку накидалась ещё на первых минутах бесовского веселья. Брюнетка берёт рядом стоящую бутылку пива — какая это по счёту? Отпивает немного, а пустую, что покоится на том же кофейном столике, крутит так, что горлышко указывает на бедного Зака. — Правда или действие, Закки?       — Джес, бля, мы не так играем, — недовольно откликается Фоули. Обеспокоенный Демпси, кажется, выдыхает.       Брайс тут же принимается объяснять правила ничего не понимающей из-за алкоголя Дэвис.       — Ты крутишь бутылку, выбирая человека, который будет загадывать правду или действие тебе.       — Твою мать.       Кажется, до Джессики доходит.       — Так что, Зак, — Брайс кивает парню. — Давай, погнали.       Уокер валится на диван между Фоули и Скоттом, подмигивая Лили. Ту же передёргивает от его слащавой морды. Дальше Уилсон не слушает. Оказывается, эти ребята не имеют ни малейшего представления о настоящих правилах, прикрываясь тем, что так играть намного интереснее.       Проходит, кажется, полчаса — на девчонку злосчастная бутылка ни разу не указывает. Оно и к лучшему: за незначительное время некоторые личности пьянеют настолько, что в их головах начинают вырисовываться до крайности бесстыжие идеи. Всем на ум приходят чересчур вульгарные, неадекватные, нелепые вопросы; по крайней мере, часть — давно уже перецеловала друг друга. Уилсон, вопреки просьбам Джеффа и здравому смыслу, добирается до второй бутылки пива.       — Ты, бля, совсем ахуел, я смотрю, — смеётся Джастин, когда Уокер получает загаданный поцелуй от его девушки. Фоули это совсем не нравится (это видно невооруженным глазом). Однако Джастин же у нас терпила. Он всегда терпит. Просто ему в кайф быть мазохистом, да?       А Брайс Уокер — ещё та шельма, умная и смекалистая не по годам. Лили иногда поражается его интеллекту: сколько же мозгов нужно иметь, чтобы собрать вокруг себя свиту безрассудных идиотов (на самом деле, еще совсем детишек), которые, не отдавая себе отчета, будут верить каждому слову и выполнять все его прихоти?       — Да брось, друг, — цедит тот, отрываясь от брюнетки. — Это ничего не значащий поцелуй.       В действительности, он пиздецки много значит. Значит, что не брат он тебе, как ты представляешь, Джастин. Только Фоули проёбывается и слепо верит. Или просто боится (не поверить). Боится жестоко проколоться во второй раз.       — Да, Джастин, всё нормально.       Джессика беспечно хихикает, наивно полагая, что напряжение, которое возникает в воздухе — лишь побочный эффект затуманенного сознания.       Спустя несколько минут Аткинс вновь оказывается за спиной Лили, сомнительно осматривая каждого по очереди:       — Что здесь происходит?       Парню вовсе не нравится, что его девочка ошивается в группе этих отморозков.       — Джеффри-Джефф! — восклицает Уокер, который только и ждёт удобного момента для разрядки. Разговор, резко ставший натянутым, как гитарные струны после настраивания инструмента, планировался изначально только ради самоутверждения. — Как твой голеностоп, кстати?       — Все отлично, Брайс, — Аткинс встает слева от Лили, потеснив при этом Монтгомери. Получается, что он разделяет их — так, на всякий случай. — Зак, Скотт, — пауза. — Монти.       — Вы же все помните последний тайм? — обращается Брайс к сидящим с нарастающей театральностью в голосе. — Последние минуты, Фоули — на скамейке, красная карточка, Закки выдохся, скачет по полю, словно старая кобыла, — он притихает, выдерживает паузу. — Мяч перехватывает десятый, обводит первого, второго, и…       — И попытка на последних минутах, мы поняли, бро, — отрезает Монти, сверля взглядом Аткинса, ради которого распинается его лучший друг.       Лили, затаив дыхание, нервничает, отодвигает ногой наполовину опустошенную бутылку, которую она успевает спустить под стол, дабы Джефф ни о чём не догадался, но больше всего сейчас её беспокоит тот факт, что откуда ни возьмись внезапно появляется Де ла Круз и стоит прямо за спиной, облокотившись плечом о книжный шкаф. Когда он успевает отвертеться от той девицы, и почему не выбирает себе жертву получше — ту же самую Кортни, которая присоединяется к ребятам в середине игры?       — Всё прекрасно, — тот медленно, лениво, переводит свой взгляд на стоящего впереди Джеффа. Глаза прищурены, на губах играет лёгкая ухмылка.       Все снова возвращаются к «правде или действию».       — Запасы на исходе, и отправили, конечно же, Аткинса, — Джефф присаживается на подлокотник кресла, обращаясь к Уилсон. — Ты со мной?       Парень хочет, чтобы она подняла, блять, свой неугомонный зад и поехала с ним, и это даже не вопрос — это утверждение, на правах старшего «брата», который должен (просто обязан) присматривать за ней.       — Надолго? — спрашивает Лили, но её тут же перебивают.       — Слушай, Джефф, захвати ещё пару бутылок водки, — кричит откуда-то Шери, пожизненно отвечающая за выпивку и вообще за проведение всех вечеринок, которые когда-либо желает устроить Уокер.       — Да, намешаем «Харви Волбенгера», и вообще заебись будет, — вмешивается Фоули.       — У нас нет ликёра.       — Да похер.       — Вам уже хватит, — протягивает Аткинс. — Водички попей, Фоули, и вот тогда будет заебись.       — Ну и зануда же ты, — выплёвывает Джастин.       Взаимная неприязнь у ребят ещё с детства остаётся. Аткинс не рассказывает, при каких обстоятельствах и как они разругались, но Лили знает точно, что топор войны положен в далёком седьмом классе. Эти двое всю сознательную жизнь борются друг с другом за звание лучшего: лучшего игрока, лучшего соблазнителя, лучшего человека, в конце концов. И все знают, что Фоули проигрывает с большим отставанием, но почему-то не спешат его расстраивать и продолжают упорно молчать.       — Ты в порядке? — Аткинс вмиг становится серьёзным, от прежней беспечности не остаётся и следа; Лили, проводя чуть ли не каждый день с этим парнишей, редко застает его «второе я».       Джеффа пиздец как бесит, что иногда Уилсон изображает из себя глупого, наивного ребёнка. Он знает, что ей не нравится ни один человек в этом сгустке омерзительного лицемерия, за исключением, может быть, Демпси (к слову, того ещё притворщика).       — Всё хорошо.       «Пожалуйста, спроси меня ещё раз, спроси» — думает Лили.       Кто знал, что Джеффри-Джефф может по-настоящему быть в бешенстве?       — Точно не поедешь?       — Нет, я подожду здесь. Ты же быстро?       Лили хочет остаться со стервятниками, и она боится стервятников. Уилсон не удаётся понять саму себя.       И Джефф её не понимает. Не понимает и злится. Кто мог представить, что Джеффри-Джефф может по-настоящему злиться?       — Конечно. Будь осторожна, — шепчет подруге на ухо, при этом ухмыляясь — мягко и нагловато, как это обычно выходит. А внутри все жжёт от чувства желчного раздражения. Не взять же ёё за руку и насильно потащить у всех на глазах к выходу (хоть и очень хочется). Взрослая же девочка, ну.       Аткинс в приступе недовольства решает, что он устал разбираться во всей херне, которую Уилсон сама приманивает к себе, словно магнитом — хватит с него.       Монтгомери наблюдает за их беседой. Замечает, как, неприметно психуя, уходит Джефф. Видит, как Лили, будто загнанная овечка, плавится под взглядами своих одноклассников. Он не планировал вступать в сегодняшнюю игру, по крайней мере — не с ней.       Но, может, будет хотя бы не с к у ч н о на этот раз?       Горлышко бутылки указывает на Уилсон. Кто ее выкрутил? Монтгомери ситуация забавляет: это была Кортни.       — Ну, что, правда или действие?       — Правда.       «Она бы и не взяла действие, трусиха.» — думает Де ла Круз.       — Ты лесбиянка или это очередной слушок?       Лили спрашивает в лоб, поскольку никогда особо не интересуется глупыми школьными сплетнями, а точнее — не верит им, поскольку плевать, что люди посчитают её грубой и бестактной. Честность — этого человек должен требовать от себя. Промывать кости втихоря — вот, что по-настоящему низко. Если дурацкая игра является единственным способом выудить из Кортни её признание, то пусть катится всё к чёрту!       — А ты, что, хочешь подружку себе найти? — Монтгомери просто не выдерживает: такой шанс выпадает. За этот вечер не произошло ничего будоражащего, так, почему бы и не перекинуться с Уилсон парой комментариев, продолжая приевшуюся обоим игру.       — А ты себе друга давно нашел, я смотрю, Тайлера по всем углам зажимаешь. Не думаешь, что это немного подозрительно?       Искра в глазах Монтгомери — нет, не от гнева. Наоборот — все больше начинает входить в азарт. Сегодня Уилсон как никогда хороша в насмешках.       — Дайте ответить на вопрос человеку, — их прерывает Дэвис на счастье Лили (последнее слово за ней). Кортни, до последнего надеющаяся, что сможет провалиться под землю и исчезнуть навсегда, отмахивается.       — Нет, это все слухи, — опускает глаза и теребит пальцы, щёки краснеют. Только слепой не поймёт, что врёт.        Уилсон снова возвращается к старому. Лили, касаясь пальцами холодного стекла, прокручивает в голове варианты. Девчонка готовится к худшему, потому что а) Брайс Уокер обязательно заставит снова целовать Монтгомери и б)Джастин Фоули обязательно заставит целовать себя, чтобы отомстить Джессике. Правду выбрать? Врать умеет, но принципиально не может, а то, что лежит глубоко в душе, предназначается лишь для близких. Есть ещё Демпси и Скотт, которые вроде безобидные. Джессика безбашенная, но сейчас практически в отключке. На остальных она не рассчитывает, потому что по закону вселенской несправедливости выпадут те, кого больше всего ненавидишь.       Наконец, крутит. Бутылка выделывает по меньшей мере около пяти кругов…       Пауза. Все молчат.       — Эта «Правда или Действие» такая тупая игра, да? Все постоянно загадывают поцелуи. — Брайс, самый известный клоун Либерти, выдает очередную глупую шутку, которую остальные на автомате провожают звонким смехом.       Лили в самом худшем из всех положений, о которых думала.       Уокер хлопает в ладоши, затем потирает их, прищуриваясь.       — Ты идёшь в бассейн, — его указательный палец показывает на вжавшуюся в кресло Уилсон. — И прыгаешь туда без одежды.       — В нижнем белье, — выпаливает та.       — Конечно же, бля, в нижнем белье. Я не настолько жестокий, — проговаривает парень, отпивая виски из стакана. — Хотя, было бы неплохо и без него.       Повсюду раздается свист и подбадривающие возгласы. Лучше бы заставили целоваться, ей богу.       Лили пытается выглядеть уверенно, бойко поднимаясь с кресла, засовывает телефон в задний карман и одаривает безразличным взглядом Монтгомери, на лице которого — истинно дьявольская улыбка. Парень, в свою очередь, поигрывая бровями, осматривает её с ног до головы.       Почему Лили кажется, что, хоть последнее слово и осталось за ней, она все ещё находится в крупном проигрыше? Девчонка быстрым шагом, преодолевая гостиную и кухню, добирается до стеклянной двери, ведущей на задний двор. Может, пора остановиться и послать?.. На улице ещё жарче, чем в доме, и музыка льётся из колонок, продавливая ушные перепонки. Дороги назад нет. В жилах буквально закипает кровь, адреналин ударяет в голову, отключается разум.       У ж е п о х у й.       Поправочка: вроде похуй, но девчонка не торопится. Медленно поднимает края футболки, оголяя живот, и только потом на ходу стягивает её окончательно. Небрежно бросает на пол. Главное, думает, не оборачиваться.       Сзади слышится удовлетворённый свист и хлопанье спортсменов. Зеваки на улице тоже подключаются.       Ладно, вот теперь поздно.       И окончательно похуй.       Лили расстёгивает верхнюю пуговицу шорт, как вдруг раздаётся звонок в заднем кармане.

[…]

Point of view { Lily }

      — Я н-на перекрёстке, — слышу сломанный и местами подрагивающий голос, участившееся дыхание и посторонний шум, из-за которого становится невозможным разобрать невнятную болтовню. Клэй начинает кричать в трубку, стараясь перекрыть грубый мужской бас и сигнализацию. Ощущаю, как внутри сжимается гортань, приостанавливая на секунду поступление кислорода в легкие. — Тут… тут Джефф, он без сознания, но вроде бы жив.        Испуг, пронизывающий каждую нервную клетку и превращающий их в натянутую леску, режущую изнутри. Я даже чувствую, как по ту сторону Дженсеном овладевает жуткое волнение, находясь в нескольких километрах от него. Парень говорит торопливо и совершенно не связанно.       Кровь леденеет в жилах. В груди начинает жечь до тошноты. Я, желая избавиться от рвотных позывов, пытаюсь отдышаться. Не получается.        Еще попытка — снова не выходит.       Я заглатываю кусками воздух, чтобы хотя бы смягчить ожоги.       — Да, д-да, жив, — парень повторяется, чтобы удостоверить самого себя, чтобы хотя бы успокоиться. — Я скину тебе карту, — с каждой секундой Дженсен говорит всё быстрее и быстрее, затем сигнализация — машина скорой помощи — смешивается воедино. Блять, возьми себя в руки. — П-пожалуйста, т-ты… пожалуйста…       Клэй не заканчивает, потому что его прерывает взрослый мужчина, который настойчиво требует объяснить, что, нахер, подросток забыл на улице поздним вечером. Дженсен, заикаясь, тараторит, потом запинается, но рассказывает обо всём до мельчайших подробностей, вплоть до того, что из его уст вылетает: «разбита голова» и «много крови».       Ты должна быть там, Лили. Очнись и возьми же, в конце концов, себя в руки.       — Еду,  — только и смогла выдавить из себя.       Удерживая телефон между плечом и ухом, ищу в беспамятстве футболку, которую скинула с себя минуту назад. Совершенно, видимо, не соображаю и вообще перестаю понимать, где нахожусь. Голова кружится и босые ноги скользят по плитке так, что ещё чуть-чуть – и я теряю равновесие.       Брось эту затею. Ноги — ватные, но ты должна сосредоточиться, Лили. Обязана.       — Машина! — выкрикиваю настолько неожиданно, что капитанша черлидерской команды, которую я нечаянно задеваю плечом, даже подпрыгивает. Засовываю телефон обратно в задний карман шорт, напяливаю кое-как намокшую футболку — путаюсь в рукавах, но ничего — потом уже нахожу кроссовки. — Мне нужна машина!       Оборачиваюсь, беспорядочно пытаясь найти отклик хоть в чьём-то лице.       — Все нормально? — Брайс вальяжно стоит с бокалом виски в правой руке, но выглядит крайне взбудораженным. Его свита — в шоке — пялится на меня в упор, не понимая, что происходит. — Уилсон, ты в адеквате?       Нет, Уокер, всё пиздец, как плохо.       — МНЕ НУЖНА МАШИНА, срочно! — уже перехожу на истеричный вопль, чтобы достучаться до этих недоумков.       Брайс не торопится: пытается нашарить в карманах бомбера ключи от своего джипа.       Я терпеливо жду.       … Или только мне так кажется, потому что внутри — всё к херам сожжено адским пламенем, руки трясутся, как заведённые, сердце бешено колотится. В висках стучит от количества спирта, смешавшегося с кровью.       С завтрашнего дня бросаю пить.       Уокер наконец вытаскивает то, что мне нужно, и, нахмурившись, робко и недоверчиво протягивает руку.       Торопливо выхватывая ключи, я снова оглядываю собравшуюся толпу в надежде уловить обеспокоенный взгляд Тони или найти безотказного Рида, если на то уж пошло. Однако ребят нет поблизости, а остальные смотрят сквозь меня своими заплывшими от выпивки глазами, безразлично и недовольно фыркая в ответ на устроенный недоспектакль. Когда замечаю слева Де ла Круза, дьявольская ухмылка на его лице становится ещё шире. Парень стоит, скрестив руки на груди, и выжидает, что я буду делать дальше.       Для него это ёбаная игра, знаю.        — Пошли, Монтгомери, — едва ли, конечно, он слышит под пластом разговоров и громкой музыки. Голос-таки предательски срывается. Я стараюсь следить за собой. Хватаю его руку — она ледяная. Беспощадно жжёт кожу на моей ладони.       Так странно: парень не сопротивляется, когда я вцепляюсь мёртвой хваткой и тащу его за собой. Не высказывает своё недовольство, ведь ему пришлось передать свой стакан с виски и колой (конечно же, без колы) Заку, находившемуся поблизости. Не орет: «а не ахуела ли ты, Уилсон?» — как обычно это бывает. Молчит и идёт рядом, уже избавившись от моей ладони.        — А ты машину-то вернёшь? — усмехается вслед Брайс, так легко, развязно. Его, по всей видимости, вообще ничего не волнует. Останавливаюсь на секунду, чтобы убедиться в этом, и оборачиваюсь: тот стоит, раздвинув руки в стороны, с показательно-издевательским видом.       В пизду.       Прибавляю шагу, оставляя Круза позади. Он, как верный пес, неукоснительно откликается на любой зов хозяина и ждёт, когда тот прикажет, что делать. Хочется развернуться и с размаху дать ему по носу, чтобы все мозги встали на место.        За мимолетной злостью скрывается тревога. Становится душно до невозможности от разгорячённых тел, которые прыгают в такт музыке, размахивая руками и выдавая неуклюжие и беспорядочные движения. Я перестаю разбирать звуки. По ушам просто бьют с нарастающей силой, как молотком по железной лестнице.       Ладонями размазываю слёзы по щекам. Это что, паническая атака? Я жмурюсь, пряча лицо от посторонних глаз, чтобы никто не видел моих слёз.       Остаётся пробраться через толпу танцующих ребят, обойти дом сбоку, и прямо — к тротуару, где, как я помню, был припаркован джип. Побежать желательно, как можно быстрее. Отгонять тревожные мысли, которые ежесекундно проносятся в голове, складываясь в ужасающие догадки, не так уж просто, как казалось на минувший момент. Пытаюсь сосредоточиться, по кусочкам выстраивая дальнейший план: добраться до места — найти Аткинса… и сбивается. Не думать о его состоянии — невозможно, и это ощутимо притупляет сознание.       Меня разворачивают, едва успеваю сделать ещё шаг. Становится неприятно от холодных пальцев, вжимающихся в мои плечи.       — Тебе задали вопрос.        Этот взгляд каждый раз приковывает к земле.        — Джефф, он, — дрожащим голосом шепчу я. Не могу связать воедино слова, что крутятся в голове. Дышу так тяжело, что сводит лёгкие.       — Джефф что?        Монтгомери делает вид, что не замечает моих слёз, но я чувствую — всем своим существом чувствую — прицельный, мимолетный, разоблачительный взгляд. Чувствую хотя бы по тому, как он в растерянности впивается своими ногтями в кожу на моём предплечье. Больно.       Я правда не могу дышать. Как же это — астма, паническая атака, с сердцем что-то? Вряд ли с сердцем — его у меня на четверых хватит. А может от того, что слишком много? Оно разрывается. Заберите у меня излишек, потому что я из-за него (правда) не могу дышать. Совсем.        — Так, — парень видит, что в ответ никакой реакции не следует, и трясёт меня за плечи, пытаясь привести в чувства. —  Спокойно. Смотри на меня.       Смотрю, куда угодно: на его кроссовки, на вакханалию, что творится у бассейна, на светодиодный прожектор, который притащил с собой Райан, убеждая, что так будет оригинальнее, но не в лицо Де ла Крузу. Считаю до десяти, как учил брат, поговаривая, что это помогает настроиться. Раз.       — Посмотри, блять, на меня — Монтгомери неосознанно повышает голос (более того, у него всегда срабатывает это автоматически).        Два       вдох. Перед глазами плывёт, яркие блики от прожектора сливаются в разноцветные лучи и слепят.       Четыре       выдох. Зрение восстанавливается, но из-за образовавшегося вакуума ничего не слышно.       Пять       вдох. Испуганно цепляюсь за рукава рубашки Де ла Круза. Он в замешательстве ослабляет хватку.        Семь       выдох. Поднимаю голову.       — Да, вот так, — сам облегчённо выдыхает и кивает головой. Восемь. — Что случилось?       Девять. Это не со мной происходит, нет. Невозможно.       — Аткинс попал в аварию, — хрипло произношу, находя в себе силы. — Ты отвезешь меня.       Понятия не имею, прозвучало ли это, как вопрос, или я прямо сейчас собственными усилиями копаю себе огромную яму, зная, что за плечами остается немалый такой должок. Как говорится, услуга за услугу — только так выживают во времена старшей школы.       — Он живой?       — Наверно.       — В каком смысле, блять?       — Я ничего не знаю.       Десять. Уже кричим друг на друга.       — Пиздец, — удручённо произносит на выдохе, потирая шею. Его выражение лица становится в одну секунду более чем сконцентрированным. Он кивает, высматривая за моей спиной машину Уокера.  — Иди, я догоню.       Разворачиваюсь, проталкиваясь через парочку девушек, слышу вслед пару ласковых.  Монти кричит Брайсу, что он позвонит позже, и про Джеффа пока ни слова не произносит. Впервые в жизни, наверно, не докладывает хозяину.       (предельно благодарна ему за это). 

[…]

      Всю дорогу едем молча. Не понимаю, что делать дальше. Что говорить?  Как реагировать? На массу вопросов, крутящихся в голове, обнаруживается ещё больше ответов. И какой верный — чёрт его знает.       От этой тягостной неизвестности хочется биться лбом об лобовое стекло, или дробить костяшки на пальцах до алой вязкой жидкости, до самого мяса.        если…       Жуткий холодок режет где-то  в области сердца.       если всё?         И — взгляд на часы — прошло всего около десяти минут. Минуты, кажущиеся вечностью — выворачивающие тебя изнутри и разрывающие в клочья — самые мучительные за прожитые семнадцать лет.       Смотрю на Круза: парень полностью сосредоточен на дороге; крепко вцепившись в руль, он давит на педаль газа. Мне приходится вжиматься в сиденье и впиваться ногтями в кожаную обивку. Нет, чтобы пристегнуть себя ремнём — ни за что. Лучше я затяну этот ремень вокруг своей шеи или, во всяком случае, разобью висок о стекло на очередном резком повороте — лишь бы не всё вот это.        Монтгомери, как может, скрывает свои эмоции: его брови чуть сдвинуты к переносице, на щеках иногда подёргиваются желваки, однако в целом он спокоен. Мальчик — непробиваемая каменная стена. Подходит по всем параметрам: не волнует, что творится с остальным миром, но, как только перейдешь невидимую очерченную границу его личного пространства — по камню пойдут трещины, а ты — прощайся с нормальной жизнью. К дьяволу в душу лезть не стоит.          Пронзительный сигнал вызова. Я вздрагиваю.       На экране высвечивается простое: «CLAY». Весьма забавное созвучие его имени со словом «глина». Помню,  он слегка был обижен на то, что его — самого Клэя Дженсена — сравнили чуть ли ни с грязью. Зря его не осведомили об этом с самого рождения.       — Да? — тихо произношу я.        — Ты едешь?        — Конечно.        — Забудь, — от непривычки из-за криков запыхавшегося Дженсена у меня снова начинает звенеть в ушах. — Джеффа отправили в больницу.        — Ты уже там? — ответа не последовало. — Клэй?       — Н-нет, — парень очнулся. — Я иду домой. Если тебе удастся узнать что-нибудь, то напиши, пожалуйста.       Инстинктивно киваю головой.       — Только обязательно, Лили. Ладно?        — Ладно, — проговариваю осипшим голосом. От подступающих слёз щиплет глаза.        Отключаюсь первой. На душе скребутся кошки, но кто знает: может, плохое предчувствие — лишь плод моего разыгравшегося воображения? Мой голос снова дрожит, когда я прошу Монтгомери изменить маршрут. Незамедлительно отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть нарастающую истерику, а то веду себя, как ослабшая загнанная псина.  Отец всегда твердил, что в такие моменты нужно быть сильным, независимо от того, насколько трудными они кажутся. Хотя бы делать вид — иначе теряешь рассудок и вовсе расклеиваешься. Вряд ли он задумывался, что зачастую самообладание является чуть ли ни чудом.        Смотрю в боковое зеркало: тушь размазалась на ресницах, помады на губах не осталось — только контур от карандаша сливового оттенка, несколько растрепавшихся прядей выбилось из хвоста, футболка, ещё не высохшая, плотно облегала тело —  неплохой повод футболистам отпустить очередную пошлую шутку в мою сторону. Большим пальцем стараюсь вытереть чёрные разводы под глазами, в связи с чем синяки от недосыпа становятся более выразительными.        — Что этот придурок делал рядом с местом аварии? — в голосе парня послышалась привычная агрессия.       Так было всегда: когда речь заходила о Клэе — «отбитом психопате», по мнению Монтгомери —  и Тайлере «грёбанном фрике» — Круз не упускал возможности поглумиться. Всем своим жертвам давал клички и ни разу, ни при каких обстоятельствах не называл их по имени. Может, так легче? Забываешь имя — забываешь человека: отпиздил его в коридоре, и совесть потом совсем не мучает.        — По-моему, комендантский час уже давно начался, и всем детишкам положено сидеть дома, не высовывая носа.       Ухмыляется. Нет, ничего подобного. Это самый настоящий звериный оскал.       — Тебя не должно это волновать, — огрызаюсь, совсем позабыв, что перебарщивать с демонстрацией напускной дерзости нельзя в разговоре с такими неуравновешенными личностями, как Монтгомери.        Еще хочется добавить, мол, заткнись и веди дальше машину. С губ чуть ли не слетает более мягкое: ты можешь быстрее? Но куда там — и так знаю, что педаль газа вжата в пол до отказа.        — Тебе не кажется это странным? — протягивает парень. — Вы все хуесосите меня за то, что я злюсь по каждому поводу, однако, вон, у Дженсена вообще крыша едет. Видела его когда-нибудь в ярости?        — Ты, блять, сейчас серьёзно сравниваешь себя с Клэем?        Он, что, шутит?        — Ни за что, — снова этот оскал. — Такие долбоёбы, как он, существуют только в единственном экземпляре.       Такие ублюдки, как ты — тоже. Опять внутри возникают яростные порывы, подначивающие мое нервозное состояние. Только сейчас настигает осознание того, что на данный момент в этой машине находятся лишь два человека, да еще и заклятые враги, которые предпочли бы получить пулю в лоб, чем быть замешанными одновременно в каком-либо деле. Если придётся драться, то насмерть — разнимать нас некому.        — Просто думаю, вдруг Дженсен под колеса хотел броситься, а Джефф не справился с управлением, — я в ступоре смотрю на футболиста,  а тот, судя по всему, вполне серьёзно считает, что имеет право обсуждать это сейчас. — И всё.       И всё. Из его уст звучит чересчур мрачно. Нет, этого не может быть. Не может быть никакого «всё». Звучит, как точка прибытия. Да что церемониться: звучит, как настоящий безвыходный конец. Такими фразами обычно люди ознаменовывают дни, когда рушится цивилизация.       — Ты залипла.       И правда, уставилась на него с непонимающим видом.        — Ты конченый, Монтгомери*, — произношу на выдохе.        — Я тебя отвлечь пытаюсь, вообще-то.        Парень смотрит в зеркало заднего вида, а потом резко выкручивает руль на повороте. Меня тут же откидывает в противоположную сторону, благо я успеваю вжаться в сидение и зацепиться руками за края, как делала до этого. Он, кажется, издевается.        — Нам еще два квартала ехать до нужного поворота, какого хера?!       Этот затянувшийся диалог начинает ни на шутку раздражать.       — Если срежем тут, то доедем быстрее, и вообще не беси меня, Уилсон.        — Но здесь запрещено движение, — я показываю указательным пальцем на дорожный знак у обочины. — Написано же, «В объезд».        — Не испытывай мое терпение, — шипит сквозь зубы. — Или я высажу тебя прямо здесь, и мне совершенно поебать, как ты доберёшься  до дома.        Не могу прочитать его мысли, вижу только, как он нервничает. Это, что, настоящие человеческие эмоции? Теперь тебе трудно врать, не так ли? Даже не верится. Неужели, чтобы разбудить в этом чёрством безумце человека, необходимо для начала вывести его из себя? А потом и себя — из себя.       Остановись. Нас, Лили, это не интересует.

[…]

< Billie Eilish, Khalid — lovely >

      Больничные стены ослепляют своей белизной. По бесконечно длинным коридорам, освещённым в ночное время всего лишь двумя лампочками, носятся люди в белых халатах, с масками на лицах — не разобрать, кто из них мужчина, а кто женщина. Через толстую подошву кроссовок ощущаю холод от кафельной плитки на полу. А ещё этот запах. Запах, узнаваемый из тысячи — смесь лекарств, нашатырного спирта и хлорки.       Мы и вправду сократили себе путь, свернув на ту улицу. Быть честной, одним «завались» от Монтгомери я не отделалась. Парень ещё долго ворчал, злился, недовольно покрывая всех вокруг матом. Потом обогнал меня у дверей здания, открыл их, как говорится, с пинка, начал сходу расспрашивать медсестёр о парне, попавшем сегодняшним вечером в аварию. На вопрос: », а кем вы ему приходитесь?» отвечал в привычной манере — слал всех к чертям, но потом все же говорил«друг». Приятно, что Аткинс для него — не очередная причина очистки кармы или повышения авторитета, не внезапно возникшая проблема, из которой просто так не выпутаться, отмахнувшись.       — Нам нужно узнать, как он. Это очень важно, — произношу я, ожидая пока дежурная медсестра на главном посту забьёт фамилию и имя в базу данных. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди — прямо ей на стол, запачкав кровью стопку бумаг и медицинских карт. Может быть, от шока эта дама проснётся и, наконец, поторопится.       — Вы кем ему приходитесь?       Слегка оттаскиваю Монтгомери, взявшись за плечо, когда вижу, что у того уже во всю из глаз плещут искры ярости.       — Мы его друзья, — отвечаю первой, чтобы не дать очередному матерному слову вырваться из рта Де лаКруза. — Нам очень, — делаю акцент на последнем слове. — Нужно знать, в каком состоянии он сейчас находится.       — Простите, детки, — от добродушного (уж точно не имеющего издевательского подтекста) обращения женщины у парня — изумленное выражение лица. Маловероятно, что его так когда-либо называли. — Я ничем не могу вам помочь. Мы распространяем данную информацию только непосредственно родственникам.       Вдох. Выдох. Я, вроде как, справляюсь. Сердце не собирается останавливаться: то ли от того, что, поднимаясь на второй этаж в этом корпусе, я переступала через две ступеньки, а потом бежала, сломя голову, за Монтгомери, то ли от жуткого волнения, пожирающего все внутренние органы.       — Может, вы сделаете исключение? — вид у меня всё тот же: побитая собака, жалкая и потрёпанная. Надеюсь, сработает. — Хотя бы раз.       Медсестра отрицательно качает головой, поджимая губы.       — Я правда не могу. Это запрещено законом.       — Его можно легко нарушить, — прыскает Круз откуда-то сзади.       -Только ты, блин, так делаешь, — шипя, кидаю убийственный взгляд.       Он сидит, развалившись в кресле, закинув ногу на ногу и подпирая рукой щеку. С грозным видом, но при этом — периодически подёргивает ступней от невроза. Опять притворяется.       Падаю рядом, на диван. В висках пульсирует от бега, моё лицо, наверно, приобретает нездоровый пунцовый оттенок, потому что, как на улице, так и в помещении — невыносимо душно. Или же мне так кажется: ворот футболки походит на петлю, обвившую шею покойника, и просто не дает поступать кислороду внутрь.       — Позвони его родителям, — выпаливает парень спустя несколько секунд.       Точно. Полиция давным-давно должна была оповестить родных Джеффа.       Достаю телефон: на экране высвечиваются сообщения от Клэя и два звонка от мамы. Игнорирую. Ищу в контактах номер Вероники.       А что, если не знают? Его мать не выдерживает и бьётся в истерике, когда Джефф получает незначительные травмы на поле во время матчей. Мне что, говорить: ваш сын немного не рассчитал и сел за руль после того, как слегка выпил, повредил себе, так, пару конечностей, в остальном всё отлично, я не знаю, где он.       Ищу номер сестры. Алиша будет истерить, совсем как её мать, твердить, что Джефф, будучи старше её (лишь на год), не имеет ни капельки мозгов в своей голове, что в какой раз ей приходится разбираться с его проблемами и покрывать перед отцом, но кровь из носу — прибудет на помощь братцу спустя доли секунды.       Звоню.       Думать о таких вещах тяжело, а говорить — и подавно, язык не повернётся. Идут продолжительные гудки, затем — «абонент не в зоне действия сети». На этот раз Алиша Аткинс проёбывает свою миссию.       Набираю ещё несколько раз — без успеха.       Монтгомери продолжает донимать бедную женщину за приёмной стойкой. Не то чтобы мне не нравилась его чрезмерная заинтересованность, просто стыдно-то мне — не ему. Видеть только её лицо, когда он нагло позволяет себе закинуть ноги на стол с журналами — довольно забавно.        Суета в небольшом холле навевает тошноту (в противном случае, последствия сегодняшнего разгула настигли меня слишком быстро). Говорят, что в конце коридора есть торговый и кофейные аппараты. Стакан крепкого зернового кофе без молока, из автомата, — как раз то, что надо, чтобы прийти в чувства. Я оставляю на свой страх и риск людей около приёмной стойки, наедине с Де ла Крузом, который в любую секунду может что-то учудить. Сорваться с цепи, например.        Телефон в руке молчит, время — за полночь. Мои родители уверены в том, что я ночую у подруги, — как это всегда бывает — и получать звонки от мамы в такое время довольно-таки странно. Представляю, сколько криков будет, когда они узнают, что сегодня человек, у которого, якобы, я осталась на ночь, в эту минуту, наверно, допивает последнюю бутылку пива в доме Брайса и идёт зажиматься с одним из старшеклассников в бассейне.       И самое поражающее — я намеревалась сделать то же самое, исключая последний пункт.       Резкий кофейный запах вбивается в ноздри, одурманивает мозг. Торговый автомат практически опустошён: осталась пачка чипсов и два батончика с орехами и нугой; мужчина в синей униформе забирает всё. Теперь полностью пустой. Работник машины скорой помощи, насколько я поняла, подхватывает куртку со стула; в ту секунду мы встречаемся взглядами: он мимолетно улыбается, попутно накидывая вещь на плечи, и быстрым шагом направляется к выходу.        Эта улыбка пробивает до дрожи. Казалось бы — куда ещё. Неправильная улыбка, уголки рта опущены, сами губы — поджаты. Мужчина выглядит неважно: усталость подкрепляется мешками под глазами и виноватым выражением лица. Остается догадываться, сколько вызовов им приходит за одну ночь. Скольких людей, как Джефф, они откачивают в той самой машине, отгоняя конец ещё на несколько лет или, возможно, часов,  и с каждым разом, наверно — до чёртиков страшно.        Что-то въедается в сердце: думаю, стоит звонить его матери или нет. Казалось бы, не позвонить нельзя — это они должны быть здесь, нюхать больничный смрад и мотать сопли на кулак в приёмной, вместе со мной. Набираю номер, чуть не разлив второй стакан с кофе на себя. Долгие дребезжащие гудки, и — только этого не хватало — звонок переадресовывается на голосовую почту, предлагают оставить сообщение. Нахуй.        Отключаюсь. Внутренний голос, успокаивая, твердит, что Веронике просто некогда, потому что, в лучшем случае, она сейчас сидит в реанимационном отделении, дожидаясь пока врачи подлатают сына. Обязательно подлатают — говорит он.        Может, кто-нибудь уже ВСЛУХ скажет, что плохое предчувствие — это лишь плод моего воображения?        — Убери, — выдает Монти, морщась, когда я протягиваю ему стакан кофе, проводя прямо около его носа.        — Бля, выпей и успокойся уже, — парирую, замечая, что парень специально скрещивает руки на груди, чтобы унять дрожь.        Он понимает, что со стороны лучше видно. Я осознаю: у меня — всё то же самое. Блядские потные ладони, блядская головная боль, блядская трясучка во всём теле. Я уже привыкаю и не замечаю за собой приступов, накатывающих волной.        Наконец, забирает стакан из моих рук, не обращая внимания на накалённые от температуры края, и кивает в знак благодарности.        CLAY:       00:06 am ты там?       00:08 am Лили ответь       00:08 am что с ним?       00:17 am УИЛСОН       00:18 am???       00:24 am ЛИЛИ ПОЖАЛУЙСТА       00:31 am перезвони когда будет время       Знал бы ты, Дженсен, как тяжело сидеть здесь, среди гула, и ждать, не понимая, что делать дальше. Ждать неизвестного (может быть, чуда). Появись ты — взяла бы за шиворот и прибила гвоздями к стулу, чтоб твоё милое личико лицезрело весь хаос, происходящий в коридорах. Час ночи, но в больнице люди снуют туда-сюда, знаешь это?        Меня отвлекает вибрация телефона. Краткое «малышка» на экране, и я без промедления снимаю блокировку:       — Где тебя носит, чёрт побери? Ты сейчас в том месте, о котором я думаю?        — Да, — глухо проносится на той стороне.       — Алиша, мы около стойки на втором этаже, нам ничего не говорят, а на третий — вообще не пускают.  Я, блять, не знаю, что происходит…       — Сейчас спущусь.       Голос неестественный. Каменный. Сдавленный. Я застываю с прижатым к уху телефоном.        — Алиша, — не успеваю ничего сказать, как она отключается.       Удар ладонью по обивке дивана, потом — второй, третий.       — Блять, — вырывается.        Монтгомери чуть не давится, вопросительно уставившись на меня. Думаю, что до мальчика быстро всё доходит, судя по тому, как чуть яснее виднеются желваки на скулах, когда я пересекаюсь с ним взглядами.        Провожу пальцами по оголённой шее — верёвки нет, а душит так, что искры из глаз летят.        Хотя кого я обманываю: ничего он, конечно же, не понимает. Тоже сидит, пялит в одну точку, прожигая дыру в полу, и ничего, совершенно н и ч е г о не понимает. Не знаю: представляет ли он, прокручивает ли различные варианты хода событий в голове, как сейчас это делаю я. Поебать. Среди самоутешения и нагнетающей тревоги можно с лёгкостью нащупать гибельный страх. Несколько минут ожидания, схожего с долгими и мучительными пытками.       Двери лифта открываются, и на всё помещение раздается характерный звон.       Я срываюсь с места, преодолеваю несколько метров в три прыжка, оказываюсь в конце коридора. Справа за поворотом — из лифта — выходят двое сотрудников в белых халатах, за ними плетётся женщина.       Когда появляется Алиша, я хватаю её за плечи, чтобы оттащить в сторону. Она идёт, ничего не видя перед собой, с мутной пеленой в глазах, и чуть не сталкивается со спинами людей, плетущихся спереди.       Выжидающе пялюсь на Аткинс. Находясь так близко, в прямом смысле прижатыми друг к другу, я слышу, как разъярённо бьётся её сердце, моё — видимо, ритм заодно подхватывает.       Алиша же смотрит сквозь меня, сквозь белоснежные стены больничного коридора. Она берёт дополнительные секунды, чтобы набраться сил (и воздуха) и сказать мне то, что должна.       Ломается. Внутри. Во мне. Изворачивается, ломается и крошится на мелкие куски.       — Джефф мёртв, — не церемонится. По щекам текут слёзы, но она не торопится вытирать их. Не смотрит мне в глаза. Свои, красные и опухшие, опускает вниз. И лицо прячет, видимо, чтобы не чувствовать себя виноватой или слабой.       Меня будто бы ударили чем-то тяжелым. Взяли и окатили. Вышибли весь воздух из лёгких. В горле чувствуется песок, часть — до боли въедается в стенки, остальное осыпается туда — вглубь.       Р а з б и в а е т с я. Как хрусталь — громко и ощутимо.       И больно, если осколок попадёт под кожу. В меня попал секунду назад. Большой такой огрызок, острый.       — Что? — непонимающе шепчу. Было же хорошо: «Д-да, да, он жив» — вспоминаю слова Клэя. Это, наверно, просто ошибка или блядский розыгрыш.        Монтгомери стоит за спиной: слышу его тяжелое и сбитое дыхание.       — Сердце остановилось по дороге сюда, врачи ничего уже не смогли сделать, — голос Алишы срывается и дрожит. Она закусывает нижнюю губу так, что та становится неестественно опухшей и приобретает болезненные кровоточащие синяки. — Ты бы видела, в каком состоянии он сейчас.       Клэй видел, потому и не пришел. Попросту не смог, да и, возможно, подозревал, что всё так и обернется.        Внутри — пусто. Вот именно, что н и ч е г о.  Ничего не ощущаю: ни жалости, ни боли, ни страха, ни потери.         Я обнимаю Алишу. Мне сейчас это нужно, чтобы почувствовать. Зарываюсь в её каштановые мягкие волосы, прижимаюсь со всеми оставшимися силами. Не те ощущения. Она спустя время обвивает  меня руками, прижимая к себе ещё сильнее.        Де ла Круз шипит в момент, когда, кажется, становится так тихо, что слышно, как на нижних этажах, в подвалах, где расположен морг, за покойниками с пронзительным лязгом закрываются железные дверцы:        — Я на улицу.       Тяжёлые шаги парня постепенно удаляются, затем вовсе исчезают. Он решает за обоих: нужно возвращаться домой. Думаю, что это правильно. Мы (казалось бы, не чужие люди) — лишние здесь, поэтому будем только мешать, нагнетая обстановку и распуская сопли на глазах у родителей Джеффа, которым и так нелегко.         Алиша утыкается носом куда-то в шею, после чего я слышу её непродолжительные всхлипы. Сама дёргаюсь, словно через жилы пропускают ток под высоким напряжением.       — Если вам нужна будет помощь, — слова с трудом протискиваются по пересохшему горлу. — Обязательно звоните моим родителям. Слышишь? — она неспешно кивает в ответ. Опять передёрнуло. Да что ж это, блять, такое?! — Особенно, если будут нужны деньги, — это последняя из проблем: наши отцы недавно начали вести общий бизнес, после чего семьи стали ближе общаться. — Как мама?        — Неважно.        И правда, какой глупый вопрос.       — Отец знает?        — Да, — сипло произносит она. Представляю, что творится сейчас между ними. Бедная Алиша — мечется меж двух огней. — Он уже вылетел из Нью-Йорка.       — Я зайду к вам завтра.         Она отрывается от меня, в конце концов, и жмёт плечами.       — Не уверена, — поджимает губы. —  Если только вещи нужно будет разобрать в его комнате.        Это, честно, походит на шутку.       — Даже, если и так, то звони. Каждый день, если потребуется.         Не знаю, кому это необходимо больше — мне или ей — просто чувствую, что главная составляющая, которая связывала обеих эти годы, постепенно будет ускользать из наших жизней. 

[…]

Point of view { creator }.

      Они молчат довольно долго. По времени — где-то два часа ночи, а машина до сих пор стоит на парковке, недопитый кофе, оставшийся на столе в больничном корпусе, давно уже остыл (может, сейчас покоится в мусорном ведре), постоянные звонки от миссис Уилсон трелью проносятся по всему периметру, телефон Монтгомери — молчит.       На улице так же жарко, несмотря на позднюю сентябрьскую ночь; просушенный воздух натирает лёгкие изнутри, и пальцы сами тянутся  к карману с потрёпанной пачкой сигарет, но Де ла Круз останавливает себя.       Он вообще-то не хочет курить, никогда не хотел и уже месяц собирается бросать, а эти — лежат с прошлого раза в старых джинсах, и похоже ждут своего хозяина, который быстро отыскивается неподалеку.       — Дай сигарету, — сипло проговаривает Лили, усаживаясь прямо на бордюр. Побледневшее и измождённое лицо, освещаемое сверху лампой фонарного столба, имело такое спокойное выражение, чересчур искусственное.        Уилсон вытягивает ноги и складывает руки на коленях, стиснув их крепко настолько, что белеют костяшки пальцев. Парень достаёт из кармана пачку и, вытаскивая одну, кидает её на капот джипа.        Сорвется же в ближайшем будущем.        Ну и п о х у й.       Достает ещё одну, себе.        Уилсон впервой держать такое в руках — она и не думала, что будет пробовать вообще, тем более, при таких обстоятельствах. Девчонка неуверенно дрожащими руками, вставляя меж зубов сигарету, неумело зажигает её, вдыхает дым прямо в рот, от чего получает отвратительный привкус.       Хотели же тебя научить, Уилсон. Джефф хотел.       Ещё одна попытка, но теперь дым остается в горле, неприятно обжигая стенки. Ну же, ты сможешь. Ещё одна затяжка — кончик сигареты становится алого цвета. Душащий табак оказывается внутри, после очередной правильной затяжки пробегают мурашки по шее, тело прибивает к земле. Пальцы трясутся. В груди рассеивается тепло, голова становится невесомой. Произошедшее кажется не таким и страшным, становится плевать на всё, на родителей, на их выговоры, которые она обязательно получит, когда те узнают, что она на самом деле делает на недоночевках с подругами, на кромешную неизвестность и пустоту внутри. Только спать хочется немного.       Монтгомери, честно признаться, чувствует себя ничуть не лучше: сам сидит рядом, уложившись руками и головой на колени, курит скорее всего от нервов, чем от привычки, — видно, избавляется потихоньку от неё, раз противно от вкуса — не трогает никого и представляет, как на нём отпечатывается клеймо няньки одной маленькой дурной девки. Думает, как бы ни наделала чего-либо: руки, например, на себя не наложила. Ему хочется сказать по-простому:       

«Да не ссы, все, бля, в порядке будет».

      Но не говорит. Потому как он не уверен в этом.        До Лили не доходит, что весь мир в скором времени перевернётся с ног на голову. Он умер, он мёртв — смерть понять невозможно. Биение сердца — вот оно, было… спустя секунду его не слышишь. Оно было — его нет. Зажглась свеча, и видно, как голубовато-белое пламя горит. Дуешь — исчезает. Однако заново ты уже её не зажжёшь, фитиль пропален. Так бесконечно можно сравнивать со многими вещами, а толку-то? Уилсон сидит, задыхается от табачного дыма, противится и чувствует острую надобность в пропускании слезы и сдавленных криков из пересохшего горла — будто так нужно, а не можно, так правильно — но сидит, ничего не предпринимая, и думает, что ведёт себя вопреки правилам.       — Не могу, — говорит девчонка, предварительно прижав сигарету к асфальту, чтобы потушить яркие искорки. — У меня ком в горле, а плакать не получается… Не хочу плакать. Как так?       —  Скорбь, — Монти поворачивается. — Настоящая, без преувеличения и дурачества. Ты с этим, видимо, еще никогда не сталкивалась. И я не стану нести всякую чушь, что надо жить, потому что жизнь продолжается… Вернее, это вовсе не чушь, но понимаешь лишь со временем,. — не справляется с голосом: он дрожит и ломается, как у ебучего подростка, и это в новинку. — Просто не еби себе мозги воспоминаниями и, главное​, не упивайся горем, это последнее дело… Оно тебя к чертям раздавит.       — А ты сталкивался со смертью когда-нибудь?       Кнопка тревоги автоматически включается, большие неоновые буквы: «НЕ ВХОДИТЬ« — мерцают желчным красным цветом на воображаемых дверях, за которыми скрывается обычная человеческая душа.       — Однажды, — Монтгомери, кивая, цедит сквозь зубы, идя наперекор своим принципам. — И сейчас.       Лили о большем не спрашивает. Парень в мыслях облегченно выдыхает. «Не лезь в душу к дьяволу» — думает Уилсон, не заходи за воображаемую линию, с рождения прожжённую насквозь ядом.       Девчонке недостаточно никотина, чтобы напрочь забыться: забыть эту ночь, вечеринку, последнюю улыбку Аткинса. Она хочет нагло выпросить, вымолить ещё одну затяжечку, хотя бы на секунду почувствовать едкий вкус на языке, но боится. Робеет.       — Я не чувствую, что он умер. Хоть убей — не верю.       — Это нормально.       Раз. И в стене появляется трещина. Оба чувствуют это.       — И мне кажется, что я — бессердечная сволочь, потому что не реву, и мне даже не жалко… Мне, — речь заторможенная, и голос — вялый, полусонный. Лили обхватывает себя руками, сжавшись. — Мне никак. Может, от того, что ничего не чувствую. И так паршиво становится.       Уилсон опасается ляпнуть чего-то лишнего, не подозревая, что ляпнуть-то уже и нечего. Монтгомери же в очередной раз убеждается, насколько откровенной бывает эта девчонка, в наиболее дурном смысле этого слова — в том смысле, что очень просто воспользоваться ее добродушием — как пальцами щёлкнуть.       «Подумать только — где-то там сейчас Джеффри-Джефф, если верить всей этой хуйне с богами и жизнью после смерти»        Монтгомери смотрит на Уилсон, пока та отвлекается, занявшись исследованием звездного пути на небе. Два.Лили сидит так близко впервые — не то что бы они не встречались раньше лицом к лицу (или губами к губам) — просто сейчас как-то по-особенному. Ни взаимных подколов, ни «иди нахуй»,, а в ответ — то же самое. Просто разговаривают.       — Всё ещё впереди, — беззлобная усмешка, и ребята встречаются взглядами. Лили вообразить себе не может, насколько прав сейчас этот парень.       Затянувшийся зрительный контакт — стены падают. Он будто бы даёт понять: они справятся.