when the party's over

< 10 Years — Dying Youth >

Первое время все держались — Лили поклясться готова.

      Восстанавливали трещины, старались залатать раны в сердцах, небрежно, на скорую руку затягивая их нитками, да посильнее, однако никто не подозревал, что иголки оставляют более болезненные проколы, которые в последующем тоже приходилось исправлять. Саморазрушение.       И так по кругу.       Тем вечером Уилсон довезли в целости и сохранности до дома, да ещё и взглядом до входной двери провели. Едва в могильной тишине раздался щелчок замка, подбежала мать — вся в слезах. Обнимала и твердила, что ей очень жаль, и она безмерно счастлива, что с Лили всё в порядке. Даже тогда девчонка ничего не почувствовала: туманная пелена на глазах — прямиком в комнату.       С родителями серьёзный разговор по поводу вечеринки, на которой их дочери, как казалось, и быть не могло, так и не состоялся. Звонок от Вероники — и всё тайное становится явным. Отрезвляющий гнев, тупое непонимание того, как они могли не заметить пробелов в воспитании собственного ребенка. Выстроенный план, по которому они должны были объяснить: что, да как, куда можно совать любопытную голову, куда — нельзя. Потом пришло осознание, и при виде измождённого лица дочери последовало решение оставить дурную идею. Не тыкать же её носом, как глупого маленького щенка. Не корябать по израненному сердцу ножом.       На следующий день электронная база школы в колонке посещений пополнилась ещё одним прочерком — на месте фамилии Уилсон. Джеффа Аткинса убрали из списка.       Кажется, что умерли они оба. Кажется, что Лили — бездыханное тело, безэмоциональное, морально себя изживающее.       Уилсон вспомнила, что так и не написала Клэю ночью, когда получила, уже проснувшись утром — да, ей удалось даже поспать — три пропущенных вызова от Дженсена, один — достался от Тони, и на удивление сообщение от Джесс, высветившееся на экране:        " Только держись "       Держалась и держится целых два дня. Изредка пускает слёзы, в большинстве случаев — при родителях, чтобы дать понять, что скорбит. Но внутри — как было пусто, так и осталось. Девчонка лишь гадает, зачем так делает. Наверно, чтобы мать не приняла её поведение за отклоняющееся. Подумать только — у ребёнка такая потеря, что часть сердца, тот самый излишек, вырвали и насильно отобрали, а она не плачет и не разговаривает, и, кажется, не дышит.       Смерть вообще очень сложно понять. Пока ты не сталкиваешь с ней, даже не знаешь, что это такое, а когда настигает — тоже ничего не понимаешь. Вроде всё, как всегда: четыре стены с облезшей белой краской и пятнами от мебели в углах комнаты, брат, робко стучащийся в дверь и притаскивающий ужин по вечерам, уверяющий, что нужно поесть, хоть немного, скрипящий голос матери и мягкий тембр отца. Подумаешь — сырое сожаление просачивается сквозь каждое их движение, заставляет вжиматься вовнутрь, изворачиваться и выстраивать вокруг глухие стены, через которые окружающие могут биться сколько угодно. Хоть расшибись, не поможет. Кричи, бейся в истерике, долби кулаками, сдирая кожу с костяшек пальцев — не поможет. Подумаешь — все эти слова утешения, адресованные Лили родственниками или знакомыми. Ей блевать хочется от ваших: «всё будет хорошо» и «это не конец света».       Чем, вы, блять, помогаете?       От таблеток валерьянки, пластами укладывающихся в желудке, толку больше.       Человека нет.       Невосполнимая утрата, к которой вряд ли можно подготовиться. Сколько себе не внушай, что человека больше не существует, что ты уже достаточно окреп для расставания, что в память должно вгрызться последнее воспоминание о нём, последний его вздох, и после необходимо отпустить — провал. Непонятно, необъяснимо, невозможно.

Первое время все держались — Лили поклясться готова.

      Дженсен не оставляет девчонку в покое: пишет, названивает, встречает родителей зеленоглазой, спрашивает — всё ли в порядке. Точнее, для данной ситуации в относительном ли порядке Уилсон? И не бросает же это дело, когда пялится в экран, видит двойные галочки под его сообщениями, а в ответ ничего не получает. Когда звонит, а в трубке — продолжительные ноющие гудки. Дженсен отвлекает себя заботой о Лили, надеясь заглушить этим тянущую на дно, вязкую боль. Клэй надеется, что в скором времени всё встанет на круги своя, и он сможет спокойно спать, не подрываясь с кровати в холодном поту после очередных мучительных снов, в которых раздробленный череп товарища следует за парнем по пятам, словно его же тень.       Клэй частенько сталкивается с Уилсон в школьном коридоре, но не может смотреть ей в глаза. Та — вообще головы не поднимает. Шагает настороженно, будто под прицелом, ощущая пронзающие взгляды со всех сторон. Оба чувствуют себя виноватыми в случившемся. Лили пиздец как выматывает душу всеми этими мыслями: он должна была ехать с ним, она должна была остановить это, должна была вывернуть чертов руль, должна была сработать вместо подушки безопасности, если на то уж пошло. Дженсена трясёт от происходящего: парень в и д е л, ему казалось, что сердце до сих пор бьётся. Вдавливал в мозги, что оно продолжит работать очень-очень долго. Клэй на всю оставшуюся жизнь запомнит ощущения: лёгкие прикосновения в районе затылка, похожие на щекотку, а затем уж страх забирается под мозжечок, давит, пульсирует. И он, — Дженсен — стоит в остолбенении, отрывисто дышит, хрипит. Промежуток времени выпадает из памяти, и парень — уже дома, около раковины в ванной. Смывает с себя частички чужой крови.       Короткие кивки в знак приветствия: ребята понимают друг друга. Клэй рад, что Уилсон посещает уроки, иногда разговаривает с ним на безобидные бытовые темы, вроде погоды или предстоящего школьного бала, пытается выкарабкаться из всего дерьма.       Только парень не видит очевидного: Уилсон застряла. По-жёсткому.

Первое время все держались — Лили поклясться готова.

      Школьная команда потеряла одного из своих лучших игроков. Футболисты успокаиваются на несколько дней — никаких шумных гулянок, лишь закрытые собрания в доме Брайса с видеоиграми и кучей выпивки. Заглатывают горе посредством алкоголя. Тренер собирается проводить матч между старшеклассниками в пределах школьного стадиона. Никаких гостей. В честь Аткинса.       Его родители не против: они всегда гордились сыном, по мере возможности старались не пропускать ни одной игры. На самом деле, Джефф заслуживал намного большего, чем один прощальный матч. Парень заслуживал каждый кубок, каждую из медалей, что хранились под стеклами стеллажей в кабинете директора. Аткинс заслуживал каждую одержанную победу, яростные, триумфальные крики болельщиков с трибун, торжественный шелест черлидерских помпонов.       Парень заслуживал лучшего, как бы банально не звучало.       Лили не знает, что там с его родителями. Потому что вообще мало контактирует с людьми. Ей известно лишь, что Алиша запрещает отцу входить в комнату Джеффа после того, как тот решает отдать половину вещей на благотворительность. Потом — и вовсе закрывает на ключ. Девчонка передает через миссис Уилсон, что ждёт, пока Лили оправится. Ждёт, когда они разберут все вещи брата вместе. С этим — оповещает о дате похорон. День, в который состоится похоронная церемония, в календаре обводится красным маркером. Нет, закрашивается. Перечеркивается. Прожигается, выделывая дыру значительных размеров в картоне и внутри, чуть ли не в печёнке.       Вот, все вроде бы до сих пор держатся, но пиздец же всегда наступает незаметно, так?

[…]

      Вокруг черным-черно. Чёрные пиджаки, галстуки, брюки, рубашки и платья, бабочки — всё сливается в единое пятно, за которым личности уже не различаешь.       Внутри черным-черно. Чернота — липкая, вязкая, как мазут. Обволакивает тебя так плотно, что потом страдаешь от удушья, чувствуешь эту хрустящую корку на коже.       Лили не помнит, как и когда вышла из гостевой спальни, как оказалась посреди большой комнаты, наполненной до отказа людьми. За спиной надрываются часы, из прихожей слышится плач Вероники. В кристально чистой поверхности стола отражается лицо девчонки — страшное, искаженное несовершенной зеркальностью. За окном надрывно лает соседская собака, из открытой входной двери доносится шум проносящихся машин. За этим столом на семейных ужинах они вместе играли в карты: Джефф был успешен и здесь. У других просто не было никаких шансов. Уилсон помнит, как её брат, Макс, обижался на весь мир и возмущённо кричал, что Аткинс мухлюет, а тот в свою очередь любил его выводить из себя — начинал спорить. Но в действительности дело шло вовсе не так. Мухлевала в каждой игре Алиша, и, удивительно, всё равно проигрывала.       Дорога шумит, шумит, шумит.       Они встречаются лицом к лицу.       — Как ты? — спрашивает Дженсен, и Уилсон, очнувшись, наконец, обращает на того внимание.       — Порядок.       Клэй ничего больше не говорит. И нет той глупой неловкой тишины между ними, которая засасывает обрывки фраз и превращает их в пыль.       Дженсен в последнее время совсем раскрепостился (или слетел с катушек). После мгновенного замешательства берёт и заключает Уилсон в крепкие объятия. Лили застывает, намертво приковываясь к полу. Только товарищи обнимают друг друга при встрече. Они-то никто, ни друзья, ни приятели. Так, одноклассники, да и то — совмещённых уроков с Дженсеном всего два: английский и история. Но девчонка отвечает взаимностью. Уилсон, конечно, выдумывает себе всякое, но приятно же, приятно. Клэй — чудной. И так думает не только Лили. Однако, иногда парень бывает очень даже славным.       Руки у Дженсена так и тянутся рвать волосы на голове из-за того, что парень не может ничем помочь. Действительно помочь, а не выдавливать из себя унылые слова утешения с постным лицом, обсуждать пустые надежды, давать совершенно бессмысленные советы и утверждать, что завтра будет лучше. Дженсен хочет забрать боль, впитать её через эти объятия — так поступил бы любой, он уверен. Самому пока непонятно, станет ли легче Лили (или ему, потому что парня до сих пор совесть грызет за неподдельное чувство вины). Как бы Клэй ни старался — взять и вырвать с корнем страдания невозможно.       Ни с того ни с сего в сознании начинает всё путаться, и девчонке кажется, что она теряет рассудок: они вроде стоят в отдаленном от входной двери месте, уже в другой комнате, а шум дороги усиливается в несколько раз. Секунда — в голове эхом отражается звон разбитого стекла. Клэй инстинктивно подается назад, оттаскивая Лили за плечи. На полу, почти у ног ребят — вдребезги раздробленный бокал.       Уилсон, как ошпаренная вырывается из хватки. Дженсен дышать боится, про движения и речи быть не может. Вообще не понимает, что блять, происходит. Что опять сделал не так?       Внутри Лили будто что-то щёлкает, дрожит и трещит, как лед, надрывно и громко так хрустит. Ломает. Опять блядская трясучка. Дрожь пробирает тело, словно при приступе лихорадки, в висках — то неприятное пульсирующее ощущение. Девчонка не срывается с места, не визжит от мигрени, разрывающей голову на части уже дня два — а ведь так хочется.       — Мне пора, — сдавленно говорит растерянному Клэю. Опять ком в горле.       Раз и вдох.       На ощупь, проталкиваясь через толпу, находит лестничные перила. Ступенька. И еще несколько. Лестница на второй этаж кажется бесконечно долгой.       Два, выдох.       Ступенька. Ступенька. Два шага — дверь в ванную комнату.       Три.       Заваливается, забыв закрыться на щеколду. Дышит, как может: судорожно и тяжело. Это что теперь получается, панические атаки преследовать всю оставшуюся жизнь будут?       Четыре.       Пиздец. По-другому — не скажешь. Совсем. Уилсон оседает на пол, прижимается лбом к прохладному кафелю.       Пять. Вдох.       Чувствует. Наконец-то чувствует! Больно, но боль-то — приятная. Боль, которую теперь м о ж н о ощутить.       Уилсон начинает реветь. Навзрыд. Так, как не плакала достаточно продолжительное количество времени. И никто ещё не видел, чтобы та так рыдала: ни отец, ни мать, ни Джефф. Даже Макс, к которому зеленоглазая всегда приходила, когда было пиздецки тяжело и противно.       — Лили, ты там?       Кто-то, видимо, до чёртиков вежливый — неуверенно так стучится. Потом дверь резко распахивается, и в ванной комнате появляется Алиша.       — Черт бы тебя побрал, Лили, — страдальчески вздыхает и, сползая по стенке, усаживается рядом.       Потом обнимает Уилсон, обхватывая руками её голову, и со всей накопившейся нежностью поглаживает по русым волосам. Алиша догадывается: сама ведь захлёбывается одиночеством. Оно так и жрёт изнутри. Та утыкается ей в худое, костлявое плечо и продолжает реветь. Становится тепло и привычно.       — Успокойся, — бормочет Алиша на ухо подруге. От Аткинс пахнет ванильным мороженым и иногда — шоколадом. — Скоро будет лучше, — обещает. Не дает пустых гарантий, а действительно обещает. — Слышишь меня? — Лили шмыгает, зарывается носом в её шею. — Нам всем непросто сейчас, но мы должны держаться. Нужно просто переждать, потому что не станет в жизни легко, если перед этим не произойдет какой-нибудь неимоверный пиздец. Но, — Алиша кладёт на плечи Уилсон свои шершавые руки и говорит так резко, что та невольно поднимает голову, уставившись на Аткнис красными, опухшими от слёз глазами. — Ты сильная, всегда ею была и будешь. Только от тебя зависит, что творится внутри, понимаешь?       Безнадёжная усмешка слетает с губ Уилсон: у неё не хватает сил даже на то, чтобы ответить.       — Понимаешь? — снова спрашивает девчонка, и Лили медленно кивает. — Возьми ситуацию под контроль, как ты умеешь, — глаза подруги тоже наполняются слезами. — И хватит уже рыдать, как последняя сволочь.       Знать бы только, что Уилсон рыдает от счастья, потому что девчонке впервые за несколько дней удаётся ощутить мир вокруг. Аткинс смотрит некоторое время на неё, потом прижимается, стискивая её плечи, и шепчет, шепчет, шепчет, пока та не затихает.

[…]

" да, мам, всё в норме "

      Говорит Лили, выдавливая третью таблетку успокоительного — вместо положенных двух.

" я справляюсь. думаешь, я совсем глупая? "       Говорит Лили, получая табель со сплошными «удовлетворительно» и тут же выбрасывая его в мусорное ведро под столом. Успеваемость за две последние недели снижается в несколько раз. " мы пойдем с Джессикой после школы в кино. вернусь к девяти "

      Говорит Лили отцу, прогуливая последний урок математики, и отправляется в тайное место под пирсом.       Океанские волны, приводящие за собой бронзовые закаты, её успокаивают. Уилсон просиживает здесь свободное время, забивая на школьные консультации, домашние задания и проекты. Забивая на родителей, брата, Алишу, которая предлагает уже который раз сходить куда-нибудь развлечься (на самом деле, обсудить её самочувствие).       С каждым днём садится всё ближе к воде — когда-нибудь зайдет так далеко, что можно будет погрузиться с головой, заглушить постоянный щемящий звон в ушах и больше не вынырнуть.       На деле — хочется, но страшно. Уилсон с детства боится, что волной её занесёт в место, откуда отец уже за руку не вытащит.

" не дождётесь "

      Прыскает в лицо Брайсу, когда парень одобряюще похлопывает по плечу, намекая на отсутствие публичных истерик.       Маску с лица Уилсон содрать сложнее, чем жвачку на стуле в кабинете биологии. У девчонки поджилки трясутся, когда она чувствует, что перегибает палку, и маска въедается в кожу. Лили опасается, что с каждым днём становится похожей на тех бестолковых существ, скрывающих свою настоящую натуру. Сорвать маски с их лиц — и понять, что за ними тебя ничего особенного не ждёт. Искалеченные мальчики и сломанные девочки. Уилсон, пребывающей в полном одиночестве двадцать четыре часа и семь дней в неделю, будто открывается новый мир. Девчонка не тратит силы на пустые разговоры в столовой или групповом чате. И времени-то у неё, оказывается, предостаточно.       Даже на такую простую, казалось бы, вещь — думать. Уилсон постоянно думает. О разном: об отношениях между учениками Либерти, например. Она никогда раньше не замечала, как Дженсен смотрит на Ханну. А парень, между прочим, действительно втрескался по уши. Позвольте ему стать ещё независимее от собственных убеждений — и Клэй днями напролёт, и ночами тоже, будет вертеться вокруг Бейкер с присущим беспокойством во взгляде — тогда только слепой не догадается, насколько сильно он влюблён. Джеффу, видимо, удаётся заметить это намного раньше: не зря парень всё время подначивал Клэя.       Уилсон действительно много думает. О Джеффе — особенно. А слёзы так и катятся градом: не остановишь ни успокоительными препаратами, ни алкоголем, и не тем и не другим одновременно. Уилсон забывает, когда в последний раз просыпается, не ощущая в сердце чувства бесконечной вины.       Девчонка то и делает, что перебирает в голове моменты с Аткинсом. И, если несколько дней назад Лили чуть ли не билась головой об стены, чтобы почувствовать хоть каплю боли в очернённом сердце, сейчас же — зеленоглазая просто добивает себя мыслями и воспоминаниями. Вынюхивает, ищет, где же тот предел, когда не остаётся сил, и хочется рвать глотку, кричать на прохожих от отчаяния.       И так искусно играет на публику, что все вокруг верят и, может, восхищаются её непоколебимостью.       Только внутри-то — шторм эмоций и бушующих чувств.       Разрывает сама же себя в клочья, дурочка.       Это, как ничего не ощущать, а потом почувствовать одновременно всё на свете. Как с глухого дна забраться рывком на самый пик вершины, не учитывая маленькой загвоздки — сильных перепадов давления, способных взорвать череп.

" ясно "

      Отвечает матери после продолжительного разговора, подводя итог. Внутри орёт: НИХУЯ НЕ ЯСНО!       Недавно миссис Уилсон получает информацию из полиции: дело закрыто — пик стойкости Лили достигнут. Девчонка тут же отключается. Слезы с щёк стирает автоматически — даже внимания не обращает на них.       — Сволочи! — визгливо кричит Уилсон и запускает домашним телефоном в стенку. Кусочки пластмассы брызгают во все стороны. — Ненавижу! — голос Лили срывается, и девчонка уже хочет покинуть гостиную, но разбитый мобильник, как бы издеваясь, раздаётся громкой свистящей трелью. Мать перезванивает каждый раз, когда Лили в припадке сбрасывает вызов, не понимая, что делает этим только хуже. Вряд ли взрослые вообще что-либо понимают. — Да что за,.. — Лили хватает с комода большую вазу, подбегает к телефону, бросается на пол и в исступлении начинает колотить по нему двухкилограммовым куском хрусталя. Телефон со второго удара, наконец, затихает. — Сволочи, — шепчет Уилсон, сидя на корточках перед разбитой вдребезги трубкой. — Ублюдки! — и она, запыхавшись, сдувает упавшие на глаза пряди спутанных волос.       В комнате становится удивительно тихо, Лили чувствует, как кровь стучит в висках.       — Почему? — сквозь слезы мычит девчонка, распластавшись на паркете и ухватившись руками за голову.       Почему дело закрыто? Всем просто-напросто в какой-то момент становится наплевать на происходящее вокруг.       И тебе, Уилсон, тоже когда-нибудь будет всё равно. Необходимо время.       Время ставит на первый план те вещи, которые ранее казались бесполезными и ничего не значащими. Оно не помогает идти дальше — просто берёт и толкает тебя в вихрь событий, заставляет смириться.       Время, блять, не залечивает раны — лишь делает их незначительными по сравнению с новыми.       Лили понимает, поэтому не спускается вечером на ужин. Не хочет продолжать эту тему, смирившись, и ставить крест. Поднос с едой в комнату заносит брат, надеясь получить в ответ хотя бы благодарный взгляд. И Макс тоже смиряется, несмотря на то, что его злит поведение сестры — захлопывает дверь за собой, как ни в чём не бывало. А захлопывает эту чёртову дверь мальчишка уже пятый раз, и хоть чуточку внимания бы к его персоне — так нет же!       Она сидит на кровати, безразлично уставившись в стенку.       Ведь Макс — единственный, кто знает, что скрывается за маской. И он, честно говоря, довольно польщен этим — с ним Уилсон не лицемерит. Добродушный мальчишка искренне радуется тому, что имеет.       Дверь — закрыта. И опять четыре белых стены, которые давят на Лили похлеще, чем собственные демоны в голове.

[…]

< PVRIS — Mirrors >

      Уилсон всегда думала, что одиночество — очередное романтизируемое клише, которым каждый, даже самый захудалый писатель обязуется наделить героев своей никчемной книжонки. Однако, если возвращаться к окружающей реальности, чувство одиночества как гадкая и мерзкая желчь, поедающая тебя изнутри.       В школьной столовой столько людей во время обеда, что вряд ли кто-то почувствует себя одиноким — повсюду натыкаешься на футболистов, да ещё и по нескольку раз, если не особо везучий.       Уилсон создаёт вокруг непроницаемый вакуум. Стучит ногтями по тарелке, и этот, казалось бы, едва уловимый звук сейчас доносится до ушей с неимоверной силой. Он схож с нарастающим звоном гитарной струны. Это успокаивает девчонку. Лили пребывает в продолжительном состоянии стресса и приобретает много нервозных привычек. Например, постукивание ногтями или же вырисовывание невидимых кругов пальцами по любым поверхностям.       Воспоминания с вечеринки плотно заседают в голове: последняя ухмылка, такая мягкая и в то же время нагловатая, она помогает Лили чувствовать себя менее одинокой. Винить себя в смерти друга — более, чем глупо, Уилсон только начинает это осознавать. Ощущать непосредственно вину за то, что гибели заслуживают совершенно другие люди, нежели Джефф — другое чувство, кажущееся вполне справедливым заключением. На планете существуют глупцы, которые Аткинсу и в подмётки не годятся. Девчонка с лёгкостью приводит, как пример, того же самого Брайса, сидящего за соседним столом и в очередной раз, видимо, рассказывающего своей жалкой шайке о собственных похождениях. Ничтожное существование того мерзкого ублюдка лишь доказывает, что жизнь, порой, бывает жутко предвзятой.       Слышится откуда-то справа громкий смех Джастина, который подхватывают остальные парни. На мальчишеский гул перестали обращать внимания. Вся школа привыкла к диким возгласам ребят в синих бомберах. Фоули поощряюще хлопает Уокера по плечу и улыбается во все зубы. За эту чёртову улыбку любой бы согласился продать душу. За открытую, белоснежную и чересчур привлекательную улыбку, скрывающую море разбитых сердец и одно — полностью уничтоженное. «Ты, Джастин Фоули, не радуешься, а лишь пытаешься казаться весёлым» — Лили давно тебя раскусила. И, спрашивается, чем же ты достойнее Джеффа?        — Хреново выглядит, — внезапно выдает Брайс, минуту назад привлёкший к себе внимание нескольких пар глаз, включая Уилсон. Девчонка вмиг отворачивается, когда тот её замечает.       — Кто? — лениво протягивает голубоглазый, не понимая, о чём речь-то идёт. Фоули в последнее время совсем расклеивается, видимо, торчит на чём-то новеньком. Ничто парня не беспокоит — живёт спокойно в своём мирке, не жалуется. Фоули, улавливая, в какую сторону устремлён взор друга, мельком окидывает взглядом Лили. — А, Уилсон.       Джастин опирается локтём о плечо Монтгомери, чтобы в случае чего не упасть от резких поворотов головы — в глазах начинает мутить. Видимо, таблетки, которые Уокер притащил с собой в школу утром — специально, для Фоули — магическим образом начинают действовать. Так и до зависимости недалеко, но вряд ли Джастина это ебёт. Парень безрассудно верит, что травка, недавно ставшая новым лучшим другом, спасёт его слабовольную натуру. По правде — лишь отвлечёт на время от омерзительной действительности.       — Да, — соглашается Фоули и переводит тему. Знает, что сам выглядит не лучшим образом. Джастину в глубине души, на самом деле, любопытно — как она там, справляется ли? Ладно-то он, мальчик, чья жизнь больше смахивает на компьютерную игру, в которой давным-давно не остаётся дополнительных жизней и шансов. Вот привык он терять близких людей с рождения: отца, кажется, и в живых-то нет, мать меняет мужиков каждый понедельник и забывает о существовании родного сына.       Де ла Круз резко дёргается и поворачивается, в связи с чем Джастин пошатывается и чуть ли ни падает на Демпси. " Вот псих "  — пролетает в мыслях Фоули. Монтгомери бесцеремонно рассматривает девчонку с полминуты: под глазами — мешки, лицо бледное, пошедшее синеватыми пятнами от нервов, искусанные губы до ранок. Взгляд парня заставляет сворачиваться Лили, как оплавленную бумагу. Тот выискивает в глазах Уилсон что-то, пытаясь залезть в самое сокровенное.       Эй, ты, придурок.       Нужен ли ты ей? Скорее да, чем нет. Уилсон просто боится признаться самой себе, что человек, которому она когда-то на свой страх и риск переступила дорогу, оказывается не таким уж и ублюдком. С той ночи девчонка не раз задумывается, кто же такой Монтгомери Де ла Круз, и почему Джефф никогда не позволял себе оскорбительных высказываний в его сторону. Половина учеников Либерти шарахается и желает провалиться под землю, замечая силуэт парня, лишь бы не столкнуться с очередным приступом неконтролируемой агрессии. А тут он просто идёт за девчонкой, без лишних слов, помогая справиться с ключами и машиной — все представления разом рушатся. Ты, придурок, снимаешь очередную маску и становишься не тем Монтгомери, которого омрачают глупые школьные слухи.       Уилсон по привычке ожидает реакции со стороны парня, готовится платить той же монетой — грубостью, но тот, выгибая бровь, возвращается к разговорам своих друзей. Лили тоже отворачивается, чтобы подозрений не вызвать, и продолжает заниматься делом: надуманная мелодия вертится в голове, после чего сразу же пальцы отбивают ритм по столу. Всё-таки очень хорошо успокаивает.       — Лили, — слышит собственное имя сзади, но не откликается. Запас физических сил, чтобы выдавать хотя бы незначительные реакции, с каждым днём исчерпывает себя.       Клэй, неуклюже ударяясь об угол стола и пропуская несколько ругательств, наконец-то присаживается напротив. Парень выглядит чересчур воодушевлённым, его брови приподняты, и глаза немного расширены.       — Как ты? — небрежно кидает фразу в сторону Уилсон, складывая руки в замок и покачивая головой (старая привычка). Дженсен разговаривает чуть громче, чем обычно. Кажется, нервничает.       Девчонка после таких вопросов обычно делится усмешками. Парень, понимая, что не добьётся желаемого ответа, начинает судорожно вытаскивать что-то из рюкзака. Дженсен был бы не прочь услышать краткое, но ясное и чистое: «заебись». У Клэя, по крайней мере, где-то в мечтах до сих пор завалялась мысль, что Уилсон оправится со временем и вернётся к ним. Настоящая Уилсон, а не та, что сидит напротив.       Когда Лили говорила Аткинсу, что Клэй Дженсен странноватый по своей натуре, тот утверждал, что парня просто не приучили к жизни в нужное время. Для Джеффа привить другу любовь к обществу, такому гнилому и лицемерному, — как въевшийся пункт в голове, и не сказать же, что это не дало плодов. Теперь Клэй от случая к случаю появляется на вечеринках и школьных танцах.       — Эм, — протягивает парень. Он нервно тыкает пальцем на фотографию, поворачивая нужной стороной. — Смотри сюда.       Лили непонимающе пялится прямо в глаза, не на фото. С Дженсеном что-то явно не так.  — Это д-дорожный знак, — он говорит быстро, запинается. Думает, как вдолбить-то девчонке в голову возникшие догадки. — Сейчас его нет на месте аварии. С каждым словом голос Клэя повышается так, что Уилсон замечает пару глаз с обеих сторон, которым удается услышать обрывки фраз.       — И что с того?  — Это значит, что Джефф не виновен! — Клэй победно стучит ладонями по столу. Лили улавливает взгляды Брайса и его дружков — любопытных недоумков. А внутри снова всё сжимается до неприятного и тягостного ощущения в груди от услышанного имени. Опять невыносимо больно.  — Я, — выдавливает из себя. — Я думаю, что вторая машина могла просто врезаться в знак, поэтому его забрали, как улику или что-то вроде того, но…       Клэй перебивает её:       — Я приехал туда раньше полицейских. Его там не было.       Уилсон смотрит на Уокера, который усердно пытается вслушаться и выудить информацию из беседы ребят. Неужели нашему «пай-мальчику» не безразлично?  — Ты уверен? — вопрос вылетает в ответку резче и жестче, чем она того желала, что приводит Клэя в некое недоумение.       Это все походит на театральную игру, в которой Лили — увы, не актриса, и совершенно не знает, что делать дальше. Ей хочется закричать, убежать, забиться в угол в туалете и разрыдаться, потому что девчонка чувствует, как огромный ком уже подступает к горлу. В носу начинает неприятно щипать, а дыхание учащается в несколько раз, доходя до того, что зеленоглазая начинает судорожно выискивать, где найти еще капельку воздуха в полностью наполненном телами помещении. Пристальное внимание отовсюду давит на воображаемый и, казалось бы, непроницаемый вакуум, стенки которого вот-вот пойдут трещинами.       Клэй прерывисто вздыхает, но не успевает высказаться.       — Ты сходишь с ума.       Кто бы говорил, Лили, кто бы говорил…       — Даже если там и не было этого ёбучего знака, то что это, блять, даст нам? — слёзы предательски выступают на глазах. — Я знаю, что Джефф не виноват, ты это знаешь, его родители в этом уверены на сотню процентов, — сама не замечает, как до непристойности повышает голос. — Джеффа больше нет, Клэй. Он мёртв. Пора смириться с этим.       Сглатывает. Данные слова даются не тяжко, намного труднее именно осознавать смерть Аткинса и тогда уже вкладывать в них какой-либо смысл.       — Советую забыть и продолжить жить дальше.       Клэй — не в растерянности, нет. На его лице вырисовывается самый настоящий гнев. Дженсен желает хорошенько потрепать Уилсон за плечи, чтобы та, наконец, сняла, вырвала нахрен с корнями маску безразличия с лица и вернулась в реальный мир — не только её, но и мир других людей, чьи чувства тоже задеты. Людей, которые тоже приходят отнюдь не в восторг от сложившейся ситуации. Людей, которые так же, как и она, чувствуют непосильную ношу на плечах. Другие, блять, тоже не выдерживают.       Девчонка рывком встаёт со скамьи, как можно быстрее стараясь сложить тетради в рюкзак, разворачивается на пятках по направлению к выходу.       — Тогда почему сама не следуешь своему совету? — Дженсен буквально рычит вслед, но та пытается абстрагироваться, избегая столкновения с несущимся навстречу Стэнделлом. — Почему не забыла?! Дженсен в ярости от того, насколько наплевательски-легко Уилсон позволяет себе убегать от проблем, которые уже отпечатались в сознании. Она вообще понимает, что преодолеть неизбежное — невозможно?       Не оборачиваясь на крики Клэя, Лили показывает средний палец и мысленно посылает всех собравшихся нахуй. Слышит вслед от спортсменов протяжное: «Фирменное!», их звонкие возгласы и посвистывания, делая вывод, что этих стервятников не кормить — лишь бы дать возможность наглумиться над чем-то.        " Идешь ты к черту, Уилсон " — думает Клэй. Хватит с него — и так следит за тобой, лишь бы не огребла неприятностей на голову.       Лишь в коридоре паническая атака отпускает, и Лили удаётся восстановить дыхание. Она не в курсе, как это работает: мы совершаем слишком много глупостей тогда, когда не хотим этого. Отталкивать Клэя — дурацкая идея, так же, как и ждать помощи от людей, которых ты едва ли знаешь. Дженсен хочет помочь, искренне и не требуя ничего взамен. Клэй хочет разобраться в этом, потому что будучи бесконечно благодарным Джеффу за его веру и поддержку, он так же, как и Уилсон, ничего не понимает и от этого бездействует.       Облокачивается на стенку шкафчика. Люди, проходящие мимо, всматриваются в лицо девчонки, кривятся, хмурятся, будто впервые в жизни видят такое. Да, слёзы, и что в этом постыдного? Главное, что ни один не остановится. Единственная причина, рождающая предательства и все жалкие пороки человеческого общества — равнодушие. Если задуматься, даже Джефф, её бедный Джефф, который давно уже мертв, будучи заточённым в деревянном ящике в двух метрах под землей, до сих пор страдает от людского безразличия. Полиция, не желающая разбираться в ситуации и поставившая крест на деле Аткинса, или — к чёрту скептицизм — этот дорожный знак, который не был установлен на перекрёстке — всё от грёбанного равнодушия.       Ещё одна сломанная девочка, Ханна Бейкер, появляется внезапно.       — Лили, — тихий голосок немного успокаивает не на шутку разбушевавшиеся нервы. — Что случилось?       Лили утвердительно качает головой. Вторая сторона буквально кричит, мол, нет, она совсем не в порядке. Уилсон усиленно не даёт ей вырваться наружу.       — Я понимаю, тебе трудно, — становится смешно. Лили видит, как в глазах девчонки проскальзывают миллисекундные нотки сомнения. — Мы можем просто поговорить. Уилсон теперь наблюдает за Ханной постоянно. Она мечется из угла в угол, как напуганный кролик, пытается найти человека, кто ответит ей хоть какой-то взаимностью, и ей тоже вроде бы нужна помощь. Клэй чуть ли ни в рот заглядывает Ханне, так вот и поддержка тебе — что ещё нужно? Бейкер в упор не замечает, или более того — не хочет замечать. Бейкер твердит, что понимает, но она представить даже не может, насколько малы её проблемы по сравнению с потерей близкого человека.       — Нет, Ханна. Просто отъебись от меня, — Лили инстинктивно выставляет руки перед собой, словно щит, сохраняя дистанцию. Зеленоглазая знает, что волнует Ханну Бейкер (собственное эго) и не собирается быть жилеткой. — Просто, — не договаривает, понимая, что в данном случае стоит уйти ей. Так будет правильнее.       Ну-ка, Уилсон, поразмысли чуток: не пора ли тебе снять маску, потому что ты превращаешься в такую же — равнодушную?       Одиночество как романтизируемое клише, одиночество в толпе или наедине с собой — не важно. Любое одиночество съедает изнутри.       Одиноки буквально все: Уилсон, потерявшая лучшего друга, Клэй, до сих пор не разобравшийся в себе и страдающий от этого ничуть не меньше, Ханна Бейкер, девочка, чью жизнь каждый год по кусочкам разбивают развратные слухи, Де ла Круз, ищущий себе новую жертву ради вымещения агрессии и, судя по всему, от недостатка внимания в собственной жизни, Джастин, скрывающий мрачные тайны за самой красивой и лучезарной улыбкой, да даже тот же самый Брайс — все, все, по сути, одиноки.