airplane

      Чонгук стоит в зоне ожидания, прикованный взглядом к панорамному окну, выходящему на многочисленные взлетные полосы. Все помещение залито желто-оранжевым закатным светом, так некстати теплому, когда его колотит от холода, так же сковывающего изнутри. В этом виноваты вовсе не кондиционеры, не конечно-августовский вечер, не холод металлического сидения, пустующего с обеих сторон. Мнимо. Вокруг толпа. С чемоданами, сумками, рюкзаками, из которых торчат паспорта, лямки фотоаппаратов, на которые в ближайшее время запечатлеют множество ярких моментов, уже не их, и прочие мелочи.       Он видит их только мельком. Потому что перед его глазами навсегда застыла одна нестираемая картинка. Картинка, выжженная на роговице жалящими слезами, непрошено и неумолимо подступающими, но так и не собирающимися в уголках глаз, как он сейчас не может собрать себя обратно в такого же улыбчивого Чон Чонгука, которым был еще какие-то несчастные 24 часа назад.       Все нутро трещит по швам, старательно накладываемым с периодичностью в каждую слуховую и зрительную галлюцинацию, стоит только вспомнить этот грустный взгляд напоследок, в упор, полный нежности? Или он совсем сошел с ума? В любом случае он чувствует только трескающуюся, как перезрелый арбуз, душу, наполненную такой же тошнотной сладостью, какой наполнены все эти прощания и встречи в стороне. Ему не досталось ни первого, ни второго.       О том, что больше не будет никаких встреч — никогда, его оповестили коротким сообщением. Каких же трудов стоило обзвонить всех общих (и не только) знакомых и друзей, чтобы узнать хоть крупицу информации. Звонить — бессмысленно, писать — безнадежно. Бессонная ночь, еще более тревожный день и вот — вечер здесь. Чон подбегает ко входу в зону контроля аккурат к моменту, когда перед чертовым Мин Юнги стоит всего один человек, протягивающий документ и билет подальше-отсюда-тебя безучастной работнице. Ему не нужно звать, кричать, хотя и не смог бы — бежал сломя голову, бежал, задыхаясь, чтобы прожечь дыру в черной макушке с как-всегда растрепанными волосами, а в ответ получить то, чего ожидал меньше всего. Грустную полуулыбку, океан тоски в глазах с плавающим в нем мусором — нежностью. Он почти слышит это: «Мне так жаль». «Так жаль, что ты все-таки пришел. Принесся сюда, глупый, спотыкаясь об свои же кроссовки и задевая прохожих. Так, как всегда бежал ко мне», — заканчивает уже в своей голове Гук.       Задыхается по-настоящему, пока Мин вслепую тянет к работнице свою изящную руку, как-всегда окованную многочисленными браслетами — полосками кожи, скрывающими всю хрупкую тонкость запястья. Но не от него. Хватался за нее десятки, нет, сотни раз, останавливая. Остервенело сжимал в гневе. Нежно касался каждое утро на их уже-не-общей кухне. Вжимал в кремовые простыни испепеляющей страстью. Все еще смотрит. Не отрывает пристально-неменяющегося взгляда. Готов поклясться, Чонгук видит, как одними губами Юнги произносит: «Я так устал», но они неподвижны в неуместной приподнятости уголков.

I am tired of this place, I hope people change I need time to replace what I gave away

      Оба молчат. Молчат, зная, что разговоры ни к чему. Не в их стиле. Юнги больше не смотрит в глаза — сквозь, в толпу, в табло, в далекий выход, но не в глаза. Подтягивает ремень сумки, пока Чонгук съедает его взглядом, всматривается даже в каждую складку на полосатом свитере, иллюзорно видит, как вздымается грудь на вдохе-выдохе, жадно ловя каждый, зря надеясь снова выровнять их дыхание в одно. Не замечает, как девушка недовольно тычет локтем в узкий бок, намекая, что очередь за ним ждет слишком долго. Чонгуку так не кажется. Ему будет мало пяти минут, тридцати, часа, недели, месяца, года… Ему будет мало жизни, чтобы насмотреться. Плевать на очереди, людей, самолеты. «Пожалуйста, Юнги, скажи, что тебе тоже плевать. Ведь всегда говоришь.» Вместо — учтивый полупоклон, тихое извинение — поспешно забирает паспорт, разворачиваясь сразу же. Не смотрит назад, даже не машет издевательски рукой. Просто уходит. От него. Насовсем. Это не «до свидания» и даже не «прощай». Ничего.

And my hopes, they are high, I must keep them small Though, I try to resist I still want it all

      Стоит на месте — оцепенение. Не слышит ничего. Даже никакого шума в ушах. Одно. Большое. Ничего. Разрастается внутри него, предлагает единственный выход — качественную глубокую местную анестезию на все внутренности, чтобы еще оставались силы качать кислород. Смотрит вслед. Худощавая фигура исчезла еще минут 15 назад, эта сцена из сознания — никогда. Перманентно задевают и пихают так, как делал это он какие-то полчаса назад, не чувствует — анестезия. Гребаное сердце щемит похуже сердечного приступа, с каждым вдохом в легкие попадает по паре грубых швейных игл. «Таких же грубых, как и он…» — сумасшедше мягко улыбаясь, думает Чонгук. Думает, что в таком случае это приятно и что он точно только что поехал крышей. Окончательно.       Срывает, как только слышит уже-конец объявления об окончании посадки. Снова бежит. Снова путается в собственных ногах. Снова липнет взглядом. Не к нему — к толще наверняка холодного стекла. Утыкается разгоряченным мыслями лбом. Прижимает оледенелые от волнения пальцы. Холодно и горячо одновременно. Знакомые чувства.       Видит только, как огромная в своей мощности машина разгоняется. Убегает. Отрывается от земли, убирая шасси внутрь. Прячется. Внутри. Взлетает. Чонгук чувствует, как трясет салон вместе со всеми пассажирами и стюардессами. Не так сильно, как его. Больше не может удерживать себя целым. Не может смело смотреть, да и не видит ни черта — мутная пелена, застелившая все. Не может думать, что ему все по зубам. Мин Юнги никогда не был ему по зубам, сколько бы следов от них не оставалось на его теле. Нестерпимо хочется наплевать на людей сейчас и просто завыть. Завыть в голос. Протяжно, громко, срывая горло, обнимая себя за предплечья, впиваться ногтями в кожу, лишь бы перекрыть то, что накатило после резкого «отхода» обезболивающего шока. Это конец. Им конец. Ему точно конец.       Сползает вниз, утыкаясь носом в колени. Как всегда утыкался в него. В поисках хоть какой-то опоры, тихого угла, убежища. Натягивает капюшон, беззвучно задыхаясь слезами. Не слышит голосов, готовых оказать помощь — да какая, к черту, помощь?! Не чувствует рук, терзающих толстовку на плече. Это невозможно. Невыносимо. Отвратительно больно.       Тошнит.       Тошнит от волнения, неприятно щекочет трахею, узел внизу живота скручивается так туго, что еще минута — вывернет его. Бесконтрольно сглатывает соленые слезы, жгуче щиплющие глаза, отчего нет никакой возможности прекратить. Полчаса. Час. Два.

I see swimming pools and living rooms and airplanes I see a little house on the hill and children's names I see quiet nights poured over ice and Tanqueray But everything is shattering and it's my mistake

Only fools fall for you, only fools Only fools do what I do, only fools fall

      2.52. Уже четырнадцать часов. Четырнадцать часов здесь. Из них четыре — бесконечная внутренняя мясорубка и агония. Два — агония и мясорубка. Только теперь опора — плетеный стул старбакса, а не грязный кафель. Кутается в толстовку сильнее — все еще арктически холодно. Ледяные пальцы обхватывают такой же его-любимый ледяной американо, приправленный парой капель соленой воды.       Замедленное дыхание. Такое же замедленное, как и все вокруг, как и он сам. Нет сил. Ни разбавлять напиток и дальше, ни вообще двигаться. Перед глазами — слайд-шоу, заботливо подкинутое сознанием, уничтожающим его добровольно.       Каждая их попытка ходить в зал вместе, «Ну хотя бы на плавание» — собственный голос, ответ — самодовольная ухмылка и «Сначала я посмотрю, насколько хорош ты». Смотрит. Оценивает. В бассейн так ни разу и не лезет, даже по колено — ненавидит воду. К тому же холодную. Чонгук все прекрасно понимает.       Проект дома. Из-за которого споров и ругани, особенно из-за гостиной, было больше, чем смысла. Смысл был в том, что они сделали его в каком-то непрофессиональном редакторе за пару часов. На коленке. Из палок и… но вместе. Как будто все по-настоящему. А после — примирение за джином, льдом, такими же вечно-мерзнущими длинными пальцами, гладящими его беззащитно-обнаженные бока под пушистым одеялом. Чонгук все прекрасно помнит.       Чонгуку кажется, что все из-за него. Или из-за них. Они — очень разные и похожие одновременно. Никогда не выбирали одинаковый вкус молочного коктейля, зато всегда носили темную одежду. Никогда не бегали вместе утром, но всегда не спали допоздна. Чонгук полюбил холодный американо, морепродукты, даже распробовал виски, Юнги — газировку и доставку еды в 3 часа ночи. Полюбил фотографировать пейзажи, а Юнги — портреты. Но только его. Юнги — позволил себя любить, Чонгук — полюбил. Но только его. Так, как будто ни о ком другом и речи ни «до», ни «после» никогда не было и не будет. Да и что значит «будто»?! Перетряхивает изнутри в очередной раз.       Чон Чонгук чувствует себя последним идиотом. Придурком. Дураком. Который влюбился, несмотря на каждое предупреждение. На каждый толчок острым локтем — обнимал еще крепче. На каждую подколку — ответ: такая же кислотная ухмылка и скорейшая месть. На каждую десневую улыбку — такая же широкая во все 32. Кофе — по первой просьбе. Все — даже если не просил. Видимо это «все» нужно не всем. И от этого разрушающе-больно. Нет больше никакого Чон Чонгука. Он остался где-то в самолете, на коврике, под ногами Мин Юнги с его этими изящными щиколотками, худыми, но плотными икрами и бедрами, всегда дразнящими из-за прорезей в джинсах, без которых он жить не мог. Они не могли. Каждый по своим причинам.       Вот и он не мог. Без него. В принципе. Не мог и не существовал. По крайней мере — сейчас. 5.27.

Don't give a fuck, not giving up, I still want it all

      5.57. Он не спал больше двух суток. Но все еще сидит здесь. Ждет. Чего? Ему нечего ждать. Некого. После такого никто не возвращается. Только сумасшедшие. А к безумию, видимо, тут склонен только он. Смотрит на два стакана кофе. Зачем? Не допил еще и первый. Не чувствует уже ничего. Кроме смертельной усталости. Боится закрыть глаза. Точнее — боится открыть их после отключения внутреннего проектора. Понять, что солнце уже высоко. Что свет уже не такой мягкий и теплый. Не так свежо за окном — удушающе. Что есть только паляще-жарящее солнце, освещающее все, что можно было скрыть ночью. От себя. От других.       Закрывает глаза. Хоть на минуту.       Чувствует движение спиной. Официант прибирается за соседними столиками. Нет. Официанты вряд ли бесцеремонно кидают свои сумки на соседний стул. Вряд ли опускают свои острые подбородки прямо клиентам на макушку. Вряд ли с силой пинают его стул коленом. И вряд ли шепчут «Я так ненавижу тебя» шершаво-низко, оттягивая голову за волосы назад. «Любить» — договаривают в губы. Официанты не целуют парней-клиентов на глазах у всех, и неважно, что здание сейчас полупустое. Так делают только сумасшедшие, которым на всех наплевать. И Чон Чонгук знает только одного такого.