airplane

      (troye sivan — too good)       «Пожалуйста, не возвращайся сейчас...»              Юнги наспех заталкивает вещи в чемодан, пихая внутрь все без разбору.              «Пожалуйста, не возвращайся сюда...»              Он напуган. Измучен. Изуродован.              — Я не хотел... — шепчет, стирая так и не пролившиеся слезы со скул, — не хотел... — вздыхает громко и вымученно.              Как много он готов отдать ради личного «долго и счастливо»? Как сильно он готов пожалеть, но не переступить порог этого дома вновь?              На выходе из общей спальни режется о фотографию их двоих на комоде: тонкое стекло мнимо врезается в лёгкие, спирая дыхание, скрывая альвеолы кровью — вскрывая его искусным ножом.              Эти стены видели не так уж и много. Они снимали эту квартиру одиннадцать месяцев, последние из которых предпочли бы не вспоминать. Юнги улыбается — глаза остаются печальными. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком отвратительно, когда мешается с болью.              Дорога в аэропорт кажется бесконечной. Нет, вопреки всем романтическим воздыханиям и мечтаниям Юн не думает ни о чем. Он не хочет думать, чтобы внезапно, переламываясь напополам и признавая свое тотальное поражение, не повернуть назад.              «— В твоих руках чувствую себя защищённым.              — Тогда я буду чаще тебя обнимать, хен.»              Тихо смеётся в запотевающее от напряжённого дыхания стекло. Кто дал Чонгуку право так говорить? Кто позволил вязать с собой на уровне понимания настолько жестоко? Этого Юнги не знал, и потому ненавидел. Трепетно желал забыть каждую мелочь: никогда не знать вкуса кожи уголков чужих сонных глаз, никогда не чувствовать жёсткость прямых тёмных волос, никогда не видеть слишком честной, прямолинейно объясняющейся в любви улыбки.              «Пропади...» — ещё чуть-чуть, и он произнесет это по-настоящему.              Дождит.              Юн отдал бы все, чтобы получить безвременную анестезию, амнезию — забытие этого жизненного этапа. Что угодно, но только не возвращаться назад.              6.47. Аэропорт пустой и холодный. На фоне спешащих людей, бегущих со своими чемоданами-сумками в новую жизнь, Мин чувствует себя устало и опустошенно. Вот уже сутки, как он не спал. У него медленно развивается бессонница.              6.47. Аэропорт холодно-пустынный. Юнги пусто внутри и снаружи среди этих спешащих куда-то людей.              — Американо со-о-о... — начинает у стойки кафетерия, но замирает изумленно, чувствуя льдинки на пальцах.              «Да что же это, черт?..»              — Со льдом? — Улыбчиво подсказывает девушка в форменном фартуке цвета горького шоколада.              «— Я ненавидел шоколад, но его глаза всегда напоминали мне именно тёмный... именно тёмный, горько-сладкий шоколад.»              —... без, — облизывая губы, стыдливо пряча глаза, словно незнакомая брюнетка могла хоть что-то понять.              Где-то на дне пустого желудка начинает тошнить. О чем он думал? О чем он думал все это время, растягивая эту муку, чудовищную пытку? Срастаясь в одно с ребёнком, который так и не выдержал этого испытания временем? Не он — они. Они ничего не смогли. Они ничего не выдержали.              Мин чертыхается и кидает полный картонный стакан в урну — любовь не может стоить четырёх долларов. Американо со льдом или безо льда — не имеет никакого значения. Похер. Плевать.              7.43. Он готов дойти до Тэгу пешком. Он готов не ждать самолёта. В руках напряжённый мандраж — коленки в рваных «‎бойфрендах» трясутся, как будто он и сам весь состоит изо льда.              Предрешённость. Он знал, что так будет, он знал, что все будет именно так... но все равно не попытался исправить, даже не взглянул, ни на секунду не оторвавшись от рассматривания тонких ключиц на маячащие за ближайшим углом последствия и проблемы, а сейчас с упоением загонял иголки под ногти, безвозвратно уродуя свои чудесные музыкальные, любимые оставленным, пальцы.              «Это все затянулось. Пора заканчивать. Я уезжаю домой.»              Три фразы, не в пример трём словам, которые звучали негласной мелодией в воздухе прошлого года. Да Юнги и сам не пример. СМС-ка падает на номер Чонгука. Он все равно не успеет в аэропорт, совсем скоро у Юнги посадка.              7.50. На регистрации необыкновенная очередь, Мин, кажется, проторчит тут все свободное, допосадочное время. Девушки за стойками удивительно медленные, будто сама жизнь призывает его остаться и хорошо все обдумать. Будто сам Бог не хотел, чтобы Юн так кончал. Но у него на эту чёртову жизнь были совершенно другие планы.              — У окна, — просит он, облизывая иссохшие разом губы.              — Мин Юнги? Эконом-класс?              — Да.              — Пожалуйста, — дама протягивает ему в руки паспорт и посадочный билет. Юнги не собирается быть ответно благодарным — просто уходит.              Чего он стоит? Шаги отмеряют предначертанный путь. Чего стоит весь этот театр одного актера, если единственный и неповторимый норовит вот-вот убежать?              Юн думает об этом, пока, сбиваясь с ног, спешит в зону паспортного контроля, пока, едва не сбивая таких же спешащих, почти бегом бежит к очередному плотному скоплению народа – он чертовски, чертовски опаздывает. До вылета еще, по меньшему, час.              «— Не думаю, что мне будет это интересно.              — Подумай, Юнги. Новая должность, новые перспективы. Практически дома. Никто же не говорил, что Сеул будет так гостеприимен?              — Я тут не гость. У меня уже давно новый дом.              — Съемная квартира с малолетним сожителем?              — Это вас не касается.              — Подумай… подумай, Юнги. Не руби с плеча.              — Да никогда…»              Его «никогда» превращается в «прямо сейчас» прямо сейчас, в этой очереди, в этом плотном скоплении народа, где он кажется таким же незначимым, как и его малочисленные, по сравнению с остальными, проблемы. Хочется попроситься пройти все быстрее — покончить с унизительными процедурами проштамповки паспорта и проштамповки его самого путем тотального, беспричинного обыска. Даже если бы захотели, у Юнги бы ничего не нашли. Ни тротила, ни оставленной где-то стеклянной стружкой совести. Как же он хочет закрыть глаза и проснуться на несколько лет назад, чтобы никогда никого не встречать. И никого не делать любимым.              8.01. Трясущиеся пальцы сжимают безобложечный паспорт и вложенный в него прямоугольно-вытянутый билет. Нервно. Облизывает губы и откидывает голову назад, громко вздыхая. Невольно, аморфно поворачивает ее вбок.              8.02. Чонгуковы измученные, без слез заплаканные, глаза. Юнги замирает восковой фигурой на плоскости вновь опустевшего стеклянного зала.              8.02. Чонгуково молчаливо-закономерное «хен» и «почему?». Он никогда не даст ему ответ. Никогда не скажет свое простое и веское «потому что». Будто никогда и не чувствовал бо́льшего, чем простой человеческой выгоды.              8.02. Юн улыбается Чонгуку, протягивая документы вслепую. Улыбается распущенной веерной розой. Розы растут шипами вовнутрь. Розы немилосердны. Как жаль.              «Я так устал, Чонгук…», — он никогда не скажет ему этого, нет. — «Я так хотел быть счастливым, но черт, Чонгук, я так устал…», — никогда не признается, что бежит. Что прямо сейчас самолетом, пешком, истерзанным любовью воображением он готов без оглядки, навечно бежать.              Взгляд становится пространным — прозрачным: дробится стеклянной крошкой в чужой трахее и оседает на самое дно. Юнги больше не смотрит на него. Юнги больше вообще никуда не смотрит, переставая комично растягивать уголки строгих губ.               За спиной Чонгука разгорается алый, кроваво-медный закат.              8.03. Сбегающий Мин Юнги перестает существовать «здесь и сейчас», перестает существовать насовсем — навечно. На долгое и несчастливое навсегда.              8.05. Мин Юнги ненавидит всех. И себя.              

***

      — Почему?              — Полагаю, мест у окна на тот момент уже не было. Приносим вам свои извинения, — стюардесса наклоняет голову и извиняется клишированно — нихуя ей не жаль. Им вообще жаль, собственно, не бывает.              Юнги глотает тяжелеющую в своей вязкости слюну. Садится на ненавистное сидение — самое крайнее к проходу. Самое, мать его, бесполезное. В какой-то момент даже кажется, что он готов просить пассажиров и с кем-то меняться. О господи, как он устал… закрывает глаза и откидывает голову на спинку, углубленный подводным жителем внутрь себя.              «Вообще-то я не умею варить кофе, но… я думал, ты будешь рад, если я встану пораньше и… надеюсь, это вообще можно выпить на завтрак?»              Длинные, музыкальные пальцы с мнимыми иголками под ногтями сжимаются на ручках злосчастного кресла — это стюардесса во всем виновата.              «Юн, я тебя…»              Глаза раскрываются — реальность окатывает его холодной водой.              

Too good to be good for me.

             «… у тебя такие красивые глаза, Юнги…»              

Too bad that that's all I need.

             «… я хочу всегда быть с тобой…»              

Too good to be good for me.

             «… никогда не оставляй меня, Мин Юнги...»              

Too bad that that's all I need.

             «… ты — лучшее, что со мной было…»              

… all I need.

             Юнги срывается с места, почти падая на повороте к последние секунды открытой двери. Он сдался. Не смог.              «— Я тут не гость. У меня уже давно новый дом.              — Съемная квартира с малолетним сожителем?»              Он понял, где его дом.              «— Подумай… подумай, Юнги. Не руби с плеча.              — Да никогда…»              Он только что нашел свое «никогда».              

Fingers walk your thigh Breathe my love, get high

             Сходя с самолета, он, кажется, сходит с ума.              

And oh, I'm so scared

             Он так напуган этим.              

Oh I'm so scared

             Господь, как же ему страшно…              

It's just for tonight

             Только сейчас и потом — никогда.              — Чонгук… — шепот звучит у него в голове.              

I'm wasted on you

             — Чонгук, черт…              Мин Юнги ненавидит себя.              

***

      (lauv, troye sivan — i’m so tired)       «— Ты не думаешь, что здесь лучше бы смотрелся квадратный стол?              — Ты заебал меня со своими квадратами.»              Юнги усмехается, кивая звенящей вокруг пустоте. В наушниках играет что-то непонятно-тягучее, оптимистично-грустное, словно это написал он — прямо сейчас.              «— Но острые углы всегда выглядят красиво!              — Если ты любишь острые углы, то почему тогда сам такой тупой?              — Юнги!»              Спускает несдержанную смешинку в кулак. Глупо дрались за интерьер, будущий еще в проекте, который не было суждено осуществить, похоже, никогда.              Солнце уже закатилось за горизонт пару часов назад — Мин Юнги все еще не покинул злосчастный аэропорт. Словно его держит что-то. Что-то еще, кроме доставленного самолетом в Тэгу и нуждающегося в возврате его багажа.              — Как долго мы смогли бы вытерпеть это? — Тихо шепчет сам себе, уставившись в панорамное окно, где взлетают и садятся большие железные птицы, на одной из которых он сегодня должен был улететь в совершенно другой, уже чужой, город и, кажется, такой же чужой мир.              «Я не хочу сейчас думать об этом!»              Чонгук был его проблемой и головной болью.              «Прошу… сделай еще раз так…»              Чонгук был лучшим, что с ним произошло.              Юнги устал, так чертовски устал: у него почти закрываются глаза, а голова падает на плоскую, худощавую грудь. Вторые сутки на ногах в болезненном приступе бессонницы. Вторые сутки — на нервах, пустом кофе и воде. Он не может есть, когда нервничает. В последние дни он вообще не может есть.              Вся жизнь свелась к бесконечным попыткам взвешивать «за» и «против», искать выгоду или наоборот – топить корабль, мерно плывущий по волнам. Юнги всегда топил то, на чем сам отправлялся в путешествия, потому что был уверен, что любой, гуд- или бед-трип должен быть только в один конец. Потому что жизнь — не простая игра, здесь нельзя вернуться назад и начать все сначала. Это не чонгуков несчастный Овервотч.              Смеется в кулак, вспоминая сконфуженную моську проигравшего ребенка; замолкает, думая о том, каким становилось это лицо в просторной светло-мебельной спальне.              «Нет, Юнги», — качает головой, громко вздыхая и хлопая себя по бедрам — приходя в себя, — «нет, Мин Юнги, так нельзя.»              Стегает себя воспоминаниями похлеще хлыста. Сжигает дотла чужим бесконечным горением. Доводит сознание до предела одними только картинными мыслями.              Кажется, он думает совсем не о том…              

***

      — Простите… у вас такой озабоченный вид, — внезапный незнакомец с ярко-алыми волосами, с которым Юнги невольно сталкивается плечом, подает красивый голос переливчатого нежного баритона, — вы… ничего не потеряли?              Юн смотрит на незнакомого молодого мужчину нечитаемо — плоско. Прокручивает в голове миллионы того, что терял и находил в каждой встрече, в каждой родинке и тепло-горяче-холодно-ужасном взгляде ненавистных, отвратительных, когда-то безвозвратно изуродовавших его честностью прямолинейных объяснений в вечной любви, чонгуковых глаз.              Внезапно взгляд ложится на безразмерную в своей черноте толстовку, на ссутуленную, клонящуюся к одинокому столику спину, на скрытую толстовочным капюшоном, голову и поникший образ обреченного и когда-то оставленного самым единственным и дорогим человеком запутавшегося в себе ребенка.              «Вы… ничего не потеряли?»              За окном брезжит рассвет. Золотисто-рыжее солнце касается чужого левого плеча — Мин чувствует тепло на кончиках замороженных пальцев.              «Вы… ничего не потеряли?»              За окном брезжит рассвет. Безнадежный и безнадежно влюбленный мальчишка вздрагивает, подскакивая на месте — пробуждается от внезапного, полуминутного сна, словно боится чего-то лишиться. Словно боится упустить иллюзорного и пропавшего со всех радаров Его.              «Вы… ничего не потеряли?»              — Не думаю, — качает головой Юнги и направляется прямо к столу кафетерия, словно застывшего во временной ленте, связавшегося для него одного во временную петлю и узел.              «Вы… ничего не потеряли?»              — Не думаю, — повторяет Юнги, — Кажется, уже нашел…