airplane

(troye sivan, lauv — i'm so tired…)       Дом — это место, где ты чувствуешь себя в безопасности. Как же странно. Хотеть уехать домой, но чувствовать себя в безопасности только здесь. Сейчас. В спальне, окутанной его запахом. В окружении его вещей. Кучи кружек за компьютерным столом после очередной бессонной ночи для него — за матчем в гребаном овервотче, для Юнги — за безуспешными попытками подправить новую композицию. Кружек, которые Юнги не убирал назло, а Чонгук — забывал. Раздражает.              До слез раздражают вещи, сброшенные на стул, и рубашка, вальяжно свисающая рукавом с подоконника. Его рубашка, между прочим. Любимая, к слову, рубашка. Чонгуку тоже нравилась — использовал вместо набедренной повязки.              Юнги прижимается к каркасу кровати, шатко продавливающемуся за его спиной — слишком часто служил последней опорой и спасением для музыкальных пальцев. Хотя Чонгуку больше нравилось переплетаться с ними. И с ним.              Смотрит на высокую ножку лампы с теплящим светом — уютно. Купили в икее, когда этот мальчишка из-под пары десятков килограмм пакетов, потребовал пойти туда в срочном порядке. Не за лампой — за чертовыми фрикадельками. И нет, он совершенно не собирался "срезать" путь, собирая по дороге глазами каждую в основном со вкусом обустроенную комнатку. Заставлял присесть на высокий барный стул, расположившийся в углу светло-серой кухни, за барной стойкой. Красный стул. Чонгуку нравился красный. Умолял прилечь "на этот восхитительно-мягкий диван", обязательно фотографируя. "Как будто все по-настоящему".              "— Юнги, давай купим такой шкаф…       — Да ты сам скоро на него по размерам похож будешь — поставим в спальне к стеночке.       — Но я мог бы видеть хотя бы твое отражение по утрам, — всегда отворачивался во сне.       — Только если все твои тряпки наконец переедут со всех поверхностей и стульев на полки."              Покупают шкаф. Пару горшков едко-цветущей флоры. И лампу. Уже у касс. Потому что Чонгуку понравилась. Вещи так никуда и не переезжают.              Иногда Юнги кажется, что весь этот дом состоит из Чонгука. Даже вдохнуть не выйдет — в опасной близости к мягкому одеялу, выстиранному лично младшим с лично-его-супер-пахнущим кондиционером. Ужасно. Юнги тошнит.              Перебирается подальше от открытой почти-собранной сумки — на кухню. Варит кофе. Ведь запах кофе перебивает все, не так ли?       

***

      (troye sivan — postcard)              Чонгук сидит в мягком светлом кресле, кажущемся ему сейчас жестче любого электрического стула. Медленная музыка, нежно разливающаяся по двум этажам и двору загородного дома, вовсе не успокаивает. Заливает прямо в глотку липкую тоску с покалывающей шипучкой — тревогой, оставляющей микроожоги в пищеводе. Или дело в полупустом бокале с по-осеннему тепло-коричневым виски. "On the rocks", между прочим. Пробовали в отпуске — Чонгук решился только сейчас. Живот неприятно стягивает, оставляя на языке кислотный привкус то ли желудочного сока, то ли дольки лимона.              Они не виделись почти неделю. Юнги — дома. Чонгук — тоже. Но у родителей. Не то что бы их сковывало не такое уж и большое расстояние. Скорее то, что перед отъездом произошел очередной спор. Чонгук даже не помнит почему. Не привык долго помнить плохое. Кажется, сознание намеренно-заботливо сглаживает любимые Чоном углы, затирая их до степени полной неразличимости. Зато надежно хранит и подкидывает внезапно приятные мелочи. Но не сейчас.              Сейчас шатен в который раз снимает блокировку с плоско-гладкого экрана, надеясь, что галочки около его сообщений окрасятся синим. Приветственным синим, значащим, что Юн хотя бы читал. Читал, пока на его лице отображалась каждая, видимая немногим, эмоция, каждое противоречие, каждая молчаливая колкость и едва уловимая улыбка.              Вместо этого — серость двух птиц-галочек. Доставлено, но не прочитано. Сказано, но не услышано. Сделано, но безрезультатно. Чонгук всматривается еще с минуту. Надеется, что все изменится? Едва ли. Блокирует телефон. Как заблокирован сейчас доступ к банально, но правдиво, самому ценному в жизни Чонгука.              Серость отражается и на реальности. Впихивает Чону в глаза парочку склеральных линз с пометкой "монохром и слепота". От этого россыпь крупных теплых ламп гирлянды по ухоженной лужайке, напоминающая сентябрьское лимонное дерево в саду, казалась статично-плоской картинкой, только давящей на каждый душевный синяк. Песочно-розовая сумеречность неба виделась чем-то невыносимо тоскливым. Будто бы его зашвырнуло на самый дальний уголок планеты, а перед глазами лишь иллюзорный дом, построенный вовсе не из кирпичей, кровли и сайдинга.              Из запаха кофе с нотками гвоздики и мускатного ореха каждое утро. Из забавно торчащих синевато-черных локонов, сдающихся влажности летнего дождя за вечно приоткрытым окном. Из мягкости ткани неважно-чего, пропитанной теплом чужой кожи и композицией ароматов, в которую нетерпеливо-сонно утыкался крупный нос ближе к утру с соседнего стула за объединенным рабочим столом. Из безвременного желто-белого хаоса исписанных листов повсюду, разбавляемого иногда теплящими записками на стикерах. Если бы кто-то спросил: «Что такое дом?» — Чонгук не смог бы ответить ничего другого. Кроме как. Невыносимо тянет. Так хочется вернуться.        (troye sivan — the quiet)              Залпом допивает, со свистом вдыхая прохладный уже-ночной воздух. Музыка теперь существует только в его голове, мажет спокойными строчками. Нет никакого желания заходить обратно в помещение. Даже несмотря на ждущих его родных, наверняка остывающий поздний ужин, тосты, приготовленные его старшему брату, и несколько обязательно-настольных игр. Чонгук тоже ждет. Постоянно.              Наблюдает за парочками друзей семьи, лениво переставляющими ноги по выкрашенным светлой краской дощечкам деревянного пола беседки в плавности медленного танца, белого или нет — Чон не помнит, да и это не имеет никакого значения. Чувствует шелковистый материал свитера, всегда собирающегося в несколько крупных складок на тонкой талии, кончиками пальцев. Закрывает глаза — острая линия челюсти прижимается к чужому виску. Свободная рука сплетается с бледноватостью другой до плотного соприкосновения широких ладоней, располосанных «линиями судьбы».              Чонгуку не спится. И вряд ли получится погрязнуть в столь желанной неге, приближающей его к возвращению — и здесь рвущего по швам своим противоречием. Как бы далеко ни был — Мин Юнги не выведется из организма как дешевый алкоголь. Микроскопической пылью будет попадать в глаза, вызывая неприятное пощипывание. Пылью, заставляющей шмыгать носом так, будто воздух от души разбавили жгучим перцем, выжигающим слизистую с каждым вдохо-выдохом, проведенным вдалеке отчуждения, приправленного напряженностью их взаимоотношений в последние пару месяцев. Он вовсе не хочет делить свою ночь только с иллюзорно-ледяным постельным бельем без возможности согреть его чем-то, кроме смиренного удерживания своего тела на одном месте. Бросить бы все. Не его — ради.              Снова анблок.              «У тебя все в порядке? Чем занимаешься? Наверняка, снова работаешь. Не забудь включить свет, темнота вредна для зрения»              Щемящая пустота кресла напротив.              «Я до смерти по тебе скучаю, Юн»              Выдох громче, чем того хотелось бы — утыкается носом в сгиб запястья.              «Давай поговорим. Хочешь, я приеду завтра утром?»              На два дня раньше.              «Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Ты не отвечаешь уже так долго.»              — Хоть что-нибудь, Юн... — вторит уже вслух, физически ощущая боль, оседающую в каждой альвеоле горячими искрами из пустого камина.              «Я люблю тебя, Юнги. Сумасшедше люблю. Помнишь?»              Вряд ли кто-то из них мог бы это забыть. Забыть ту ночь, когда Юнги впервые назвал его сумасшедшим. Ту ночь в коттедже их случайно-общих друзей, проходящую под громкую музыку и под стать ей — смех. У Чонгука не было абсолютно ни малейшего шанса не заметить утонченность хрупкой на вид фигуры, сидящей на высоком стуле подальше от бассейна. В сетчатку особенно врезался разрез флегматично-веселых глаз, изящность открытых футболкой рук и сережки, струящиеся гибким металлом к слегка ссутуленным плечам. Десневая улыбка — замирает каждая клетка. Хриплый смех сквозь прикрывающие рот пальцы — полный анабиоз. Последний курс университета — не лучшая пора, чтобы думать о… Просто думать.              В беседке, близкой к краю участка. Во время, близкое к утру. Чонгук не был тем, кто легко делился своими мыслями и эмоциями. Но ему и для него — хотелось. Только он все понял. Уже на развороте к наконец затихшему зданию — последний вопросительный взгляд. Не требующий ничего конкретного, значащий лишь небезразличность адресанта к адресату. Это не было обусловлено ничем.              — Юнги…              Привычная тишина, ничуть не режущая слух, пока легкий порыв южно-теплого ветра колышет «водопад» украшений в ушах на манер «музыки ветра» — Чонгук уверен, что слышит музыку.              — Я люблю тебя, — лицо напротив не выражает ничего — не напрягается ни одна мышца. Долгие 30 секунд.              — Ты сумасшедший, — мягко улыбается, как улыбался бы опытный психиатр безнадежно-больному шизофренику, выражая только соболезнование такому горю на иначе-соображающую голову.              Чувствуя пару игл в своем по-детски наивном позвоночнике и не-совсем-спинном мозге, Чонгук хочет только утонуть в очередной футболке из коллекции «оверсайз», захлебнувшись легкой дымкой утреннего тумана, собравшегося за ночь на поверхности участка, как собрались бы его ледяные капли в дыхательной системе. Ему совсем не по вкусу стоять посередине павильона в слабом свете одиноко-желтой лампы без возможности быстро исчезнуть.              — Но мне наплевать, — поцелуи в губы точно противоречат «врачебной этике». Но на один квадратный метр древесного настила здесь слишком много ненормальных.              Сбежать от Мин Юнги не получится никогда.              Ни от его притягиваний за и так большие футболки, ни от отталкиваний в крепкое плечо, ни от вечных сомнений, принадлежащих Мину персонально.              — Юн… — он совсем не оставил ему выбора.       

***

             (troye sivan — gasoline)              «И на кой черт я взял эту турку?!» — шипящее восклицание в безмолвность совсем не большой кухни, источником света для которой служит только пара уличных фонарей, пока стеклянную гладкость заливает пенной кофейной волной. Не то что бы Юнги не любил пользоваться кофеваркой, признаться честно, только ей и пользовался — не хватало времени. Перестал только недавно. Потому что Чонгук любил соревнования. «Кто первый встал, тот и готовит завтрак» — выигрывал младший редко, но победы были сладкими. Для каждого. Хоть сладкое Мин и не любил. Как и соревнования. Но не Чонгука.              Запах напитка со специями наполняет легкие с каждым глотком воздуха. Немногим лучше. До вылета чуть меньше суток, но из квартиры хочется вылететь прямо сейчас. С картинно-громким хлопком металла об пластиковый косяк. С приторно-злым выражением лица. С полным чемоданом безразлично-перемешанных вещей. Хочется, но абсолютно невозможно.              — Невозможно, — вторит сам себе Юнги, сползая по выступу гарнитура и дверцам — ближе к бескрайней плоскости пола, пока телефон рядом с кружкой норовит незамедлительно опуститься на темную макушку от раздражающей его вибрации.              — Нет, нет, нет, — отговаривает и уговаривает сам себя, сминая пальцами край серой футболки, отмеченной характерно-липким пятном газировки.              — Черт… — это не… Его. Футболка.              Хочется попросту поползти обратно, будто бы на курсах военной подготовки — по-пластунски. Поползти, не поднимаясь, не видя ни буковки в баре уведомлений, озаряющем кусок потолка слабо-раздражающим светом, не обманываясь снова. Читал каждый раз. Каждый чертов раз, совершая капитуляцию. Он слишком устал, чтобы бороться, но продолжает. Абсолютно безрезультатную войну с собой.              Мин безнадежно испачкан. Испачкан тонкой струйкой воды вперемешку с крупицами зерен, испачкан недельным пятном от кока-колы, испачкан этой футболкой по коже. Пришедшим с осознанием иллюзорным сладким запахом. Юн так испачкан в Чонгуке. Вымазан. Хоть и не «от», но «до».              Возвращается — ненадолго. Ощущает дрожь в пальцах, замирая на пороге. Вглядывается в смятое бессонницей одеяло и простынь. Только с одной стороны. На абсолютной гладкости второй — спутанная мягкость прямых волос, за которыми не видно подсохшей влажности в уголках глаз. Смятость футболки, скрывающей крепкие мышцы, обездвижившими в плотном кольце. Вовсе не Юна — его подушку. Хоть покупай третью. Безумно хочется провалиться к соседям — этажом ниже, лишь бы не собирать осколки «их» обнаженными ступнями, каждый шаг врезая в себя по кусочку «лего» — одной из многих составляющих. Скидывает футболку, будто сдирая корку с только подсохшего ожога. Направляется в душ — отмыться.              Получается так же, как если бы вместо фруктового геля для душа использовал моторное масло. На зубах остается вовсе не привкус мятной пасты — горького разочарования. В себе. Позволяет оставить несколько болезненных царапин на стыке ребер сияющей улыбке с фотографии на комоде. Мин никогда не видел такой яркости. Ни в одном лице. Так солнечно-открыто не улыбался никогда даже он. Окутывает злобой. На себя. Он просто не способен сопротивляться.              Не может взглянуть в темные глаза, наполненные бликами-искрами искренности. Даже в их бумажно-глянцевую копию. Пытается, надеясь, что никогда больше их не увидит. Попадает под гипноз, желая быть отданным им по первому зову. Смаргивает мутную пелену, стирая полотенцем «всего лишь капли с волос».              Чонгук заслужил гораздо большего — вечности. Вечности, которая никак не касалась вечных противоречий, из которых состоял не такой уж и смелый Мин Юнги. А он заслужил разбираться и жить с этим самостоятельно. Застегивает чемодан, позволяя себе последнюю слабость. Прижимается щекой к почти космической черноте толстовки, жадно вдыхая. Не пахнет почти ничем — только из стирки.              — Так лучше, — уверяет себя и все окружающее, цепляясь ледяными пальцами за капюшон, пока воздух за окном твердо намерен передушить полгорода.              — Лучше… — шелест шепота из-под слабо закрывающей глаза руки, пока вторая только с третьего раза попадает по кнопке «отправить».       

***

             (troye sivan — happy little pill)              Не вызывает такси, подставляя макушку и бледность и так светлого лица под капли мелко-моросящего дождя. Как вовремя. Подцепляет носком обуви середину собравшейся лужи. Вдавливает резиновую подошву в остывающий асфальт так, будто это поможет увереннее стоять на ногах, пока перед глазами проплывают витрины небольших кафе и магазинчиков.              Задевает прохожих острым плечом — не помогает. Не оглядывается для извинений — переломало бы окончательно. В крошку. В такую же микроскопическую пыль порошка, которым ощущает себя сейчас Чонгук, сжимающий мобильный и сжимающийся сам будто от приступа колюще-режущей боли. Он стирается им из собственной жизни.              Утыкается в отвратительно-теплый свет ежедневно-привычной кофейни, замечая рисующую в специально-отведенном альбоме девочку. На несколько страниц «назад» — помнит слишком хорошо. Сжимает зубы, нервно набирая номер — не желает оставаться ни секундой дольше. Как не желает Чонгук, заводящий машину в домашней футболке. Оставляя множество вопросов в звеняще-съедающей только их пустоте электрически-озонового воздуха.