airplane

      Юнги просыпается раньше обычного. Солнце сквозь не такие уже и плотные шторы бьёт ему прямо в глаза. Он помнит, как они покупали эти шторы: Чонгук громче всех кричал на весь отдел о том, что на этикетке значится полная непроницаемость света. Юнги заставил заплатить за текстиль самостоятельно, «чтобы не быть мне должным, когда выяснится, что я опять оказался прав». На следующий день Чонгук был мрачнее тучи, когда проснулся от атмосферы, густо залитой светом. Юнги никогда не осуждал укоризненно за то, что мальчишка терпел поражение и там, и там. «Это тебе не Овервотч, чекпоинтов не будет». Юнги не виноват в том, что просто оказался старше, темноволосого, спящего в подушку пацана. Чем больше у него становилось опыта, тем сильнее он убеждался: он не для Чонгука, Чонгук — не для него. Слишком сильна разница между ними, слишком непримиримо две личности сталкиваются внутри этих стен. Сбежать от этого казалось лучшей идеей. Но сейчас он здесь. Сейчас он с ним. Рядом.       

Love it's hard, I know

             Целует в закрытый уголок левого глаза — Чонгук так красив в рассеянных солнечно-утренних лучах. Жмется носом к светлому виску — не может сопротивляться. Не мог никогда.       

All your lights are red, but I'm green to go

             Прикосновение тёплой ладони к спокойно вздымающейся грудине, к расслабленному развитому плечу: американо всегда горький, но это могло бы придать ему сладости, как ненавистный Мину сахарный сироп. Давиться и пить, глотать приторную отраву, блевать кофеином, но быть счастливым. Просто быть.       — Чонгук... — шепчет, даже не пытаясь по-настоящему его позвать — пальцы бегут вдоль венозного тока, рассыпая прикосновения по плечам и предплечьям.       — Чонгук... — подушечки щекотно скользят от чонгуковых пальцев выше, по внутренней стороне запястья и доступного сейчас предплечья. Он наслаждается им. Наслаждается в тайне, зовёт на полголоса, чтобы не быть увиденным, не быть услышанным.       — Юн... — Чонгук все равно просыпается. Щурит глаза.       — Молчи, — шепчет старший, касаясь запястья на внутренней стороне холодными сухими губами.       Чонгук молчит.       Мин целует ещё раз, отдаваясь в это, как в их первый секс — как в каждый последующий. Безвозвратно.        

I want you I'll colour me blue

             У Чонгука такие красивые глаза. Чонгук и сам во всей этой кремовой белости чистоты и одновременной смятости грязи их почти новых простыней такой красивый. Каждое прикосновение кажется вдруг особенным. И порой Юнги хотел бы навсегда сойти с ума. Порой его возможность сумасхождения находится прямо здесь, под боком. Его «порой», похоже — «навсегда».        

Swore I'd never lose control Then I fell in love with a heart that beats so slow

             В звенящей тишине становится ощутимым шорох прикосновения пальцев к грудине, уловимый в своей гладкости. Юнги смакует Чона, как глоток свежего кофе, как самую крепкую затяжку самых классных сигарет. Кто бы поспорил с тем, что Чонгук — самый классный?        Юнги смакует Чона, как аудиальный маньяк, когда дыхание покрывается тяжёлой коркой растущего желания зарыться поглубже в кровать и сказать «давай». И Юн бы дал, вот только... это утро не будет исключительным за последние сутки. Берет все ещё он.        — Это садизм... — с полупрозрачный улыбкой заключает Чонгук, когда язык обводит контуры крупной грудины.        — Я чувствую твёрдость? — усмехается Юн, спуская руку на тяжелеющий пах младшего и сжимая сквозь плотность лёгкого одеяла, — Мой садизм делает тебе хорошо. — Гук, очевидно, не в силах спорить.        Он тяжело дышит, стонет тихо, словно ему только кажется, что это действительно происходит. У Юнги такие потрясающе мягкие пальцы. Гук отдал бы все за то, чтобы они касались его бесконечно везде — даже там, где он не касался себя никогда.        Чонгук вплетается руками в тёмные жёсткие пряди, Чонгук раскрывает ссохшиеся губы и прижимает голову любовника ближе.       Чонгук сбивается на громкие вздохи и чувствует, как собственные ноги растаскивает по углам кровати от нетерпения чего-то глубокого, его самого, сидящего внутри.       Чонгук стонет и просит мысленно не останавливаться никогда — даже если кто-нибудь выключит солнце.       — Ниже...       — Ниже?       — Пожалуйста...       Юнги улыбается, втираясь кончиком носа в тазовую с фигурным выступом кость. Такой Чонгук, разомлевший и зажмуривающий тёмные глаза, ему по душе.       Чонгук не хочет думать ни о чем, кроме оценивания степени белости их спального потолка. Чонгук забывает про потолок, когда тёплые губы мельком скользят по возбужденному члену сквозь тонкую ткань простыней. Чонгук поднимает голову, когда брюнет откидывает постельное прочь. Чонгук благодарно-болезненно стонет, когда губы повторяют свой путь по открытой, доступной теперь, чувствительной коже.

Only seeing myself When I'm looking up at you

             Пальцы вцепляются в волосы на затылке сильнее — прикосновения, вдохи и выдохи топят парней с головой.       

I want you

             — Вот так... — в исступлении шепчет Чонгук, когда Мин чуть склоняет голову под напором чужой руки и головка плотно трётся о внутреннюю поверхность щеки.       — Ещё... — впадая в безумие просит Чонгук, когда Мин медленно вдыхает и опускается очень низко, утыкаясь носом в чужой лобок.       — Юнги! — вскрикивает недовольный Чонгук, когда брюнет с хлюпающим звуком отстраняется, стирая смазку со слюной ладонью с распухших от горлового губ.       — Хватит командовать, — бескомпромиссно отрезает Юн, наконец вздыхая полной грудью. Он никогда не скажет, что такой, диктующий правила, Чонгук — его губительный наркотик и лучшее в мире сокровище.       — Иди сюда, — зовёт он, падая спиной на кровать и протягивая к Чонгуку руку. Тот, словно заторможенный личным тяжёлым возбуждением, подползает, облизываясь так, будто это он секундой назад делал глубокий минет.       — Блять ближе, — недовольно бурчит Мин, ловя воздух чуть приоткрытыми алыми губами.       — Да что ты хочешь от меня?! — Чонгук восклицает удивлённо и удивительно, ничего не понимает, смотря на любовника сверху вниз. Юн молчит не больше минуты.        — Сядь мне на лицо.        —... ч-что?        — Сядь мне на лицо, я сказал.        Только Юнги может любоваться картиной того, как щеки Чонгука заливаются краской. Только Юнги может получать ни с чем не сравнимый кайф, когда младший, краснея, просит его никогда не останавливаться против ощущения собственного стыда.        — Я... не буду, это же...        — Я хочу, — спустя секунду добавляет, — тебя так.        От впивающегося в скулы стыда Чонгук готов умереть. Инстинктивно облизывающийся Юнги не добавляет уверенности оторопелому мальчику.        Через секунду он с опаской перекидывает ногу через голову Юнги. Ситуация кажется стыдной, странной и немного — унизительной. Странный коктейль, когда знаешь, что будет круто, но чувствуешь себя гребаным куском мяса и одновременно — адептом какого-то странного извращенного культа. Юнги на все внутренние доводы мелкого, похоже, плевать.              — Юнги… — Чонгук чувствует себя как-то подавленно, краснеет уже сейчас и крупно вздрагивает, когда внезапно ставшие чуть прохладными руки опускаются на его бедра, едва уловимо сжимая.              — Хватит стесняться, — недовольно произносит Мин, надавливая на чужие мышцы, заставляя парня опуститься ниже, — будто я до этого так не делал… — от слов брюнета Чонгуку еще стыдней.              Первое прикосновение влажного языка вызывает подобие легкого внутреннего тремора: он знает, как это будет. И сходит с ума от того, что знает, насколько сильно уши будут гореть. Юнги в подобных вопросах обычно непреклонен — никогда не отступится от своих идей, проще будет выпрыгнуть в окно. На второй проскальзывающий жест младший шумно и контурно выдыхает. Черт бы побрал этого любителя издеваться, черт бы его…              У Юнги мягкий и верткий язык, который успевает везде: Чонгук тушуется от количества странных, уходящих в тягучее удовольствие пополам с диким стыдом ощущений, пока старший уверенно держит его за напряженные бедра, сжимая светлую кожу сильными пальцами. Язык брюнета плавно заскальзывает внутрь до громкого чистого стона неожиданности и одновременного ожидания. Чонгук совсем не прост: с красными алеющими щеками, зажмуриваясь от стыда и непонимания, он все равно ждал этого.              — Поверни голову, — только и успевает сказать Юнги, цепляя кончиком языка судорожно сжимающееся кольцо мышц. Чонгук, отупевший от ударной дозы кайфа и смущения, на свой страх и риск поворачивает. И — обмирает. В огромное зеркало створок шкафа он видит себя и Мина — внизу, замечает сильно сжатые на его ногах миновы пальцы, его (блять, какой же он садист) сосредоточенное лицо, четкий угол опущенной нижней челюсти, едва заметные движения головы на особенно глубоких проникновениях языка внутрь. И свои красные щеки. Алые просто, сука.              — Юн, я не х… — болезненный резкий шлепок тут же раскрашивает ягодицу в цвет чонгуковых щек.              — Смотри. — отрезано грубо. Едва ли Юнги собирался упрашивать Чона— он требовал. И хотел.              Дыхание заканчивается на какой-то сбитой со счета минуте, этим утром Чонгук не стонет — тихо скулит, едва успевая глотать вязкую слюну. Почти — хнычет. Кажется, он уже говорил, что Юнги садист? Оперевшись на вытянутые руки позади себя, сам не замечает, как уверенно двигает тазом, что вызывает смешок где-то снизу. Мин каждый раз замечает, как где-то на грани, ближе к финишу, ломается привычный смущающийся Чонгук. Сам опускается ниже, больше не боясь и не пряча глаза от зеркала, заставляя Юна реально работать, держаться за бедра и шире раскрывать рот, с ума сходя от того, насколько длинный у старшего язык. Доведет до Гонконга.              Кончает внезапно для самого себя, трясясь мелкой дрожью, всхлипывая и чувствуя мокрую соль на щеках — медлительность и планомерность любовника извели его нервную систему и лимит ожидания под ноль. Крупные мышцы бедер болезненно сводит — его подкидывает, когда Юнги оставляет укус на левой ягодице, он почти падает, когда понимает, что игра наконец окончена, а они оба в его собственном липком и белом.              Юнги обычно не улыбается быть «снизу», едва ли он любил работать ртом в сердечных делах — всегда выпроваживал из своей кровати всех желающих протестировать его на прочность. Но Чонгук, будь не ладен этот малолетний краснеющий идиот, в очередной раз стал особенным. С самого начала. Еще несколько лет назад.       

I want you I'll colour me blue Anything it takes to make you stay Only seeing myself When I'm looking up at you.