Критерии полезности

— Доброе утро, лейтенант. Вам пора вставать. Сейчас ровно семь утра. Хэнк застонал и попытался накрыть голову подушкой. — Боже, Коннор, ты издеваешься?.. — Мы ведь пришли к соглашению, что вам пора возвращаться в привычный рабочий ритм и вставать в семь, чтобы быть в офисе к девяти и тем самым улучшить вашу производительность… — Коннор упрямо потянул на себя край его одеяла, и Хэнк раздраженно вырвал его: — Коннор, тебе разве не пора жить отдельно? Он окончательно проснулся, когда заметил, как диод Коннора предупредительно зажегся желтым. — Я имел в виду, что, когда дети вырастают, им рано или поздно пора покидать родительское гнездо, — попытался пошутить он, с неожиданной покорностью свешивая ноги с кровати. Коннор отступил на несколько шагов и спросил очень серьезно: — Если вы имеете в виду, что по достижению некоторого возраста человеческий ребенок, как правило, начинает новую жизнь вне стен родительского дома… то следует ли в моем случае ориентироваться на мою внешность? Мой вид был разработан, чтобы имитировать мужчину в возрасте от двадцати до тридцати лет, но если брать в расчет дату моего создания или девиации… Такой горячий монолог, рожденный почти на пустом месте, заставил Хэнка проснуться окончательно. А еще ему категорически не нравился желтый цвет диода на виске Коннора — едва ли тот в эту самую секунду занимался какими-нибудь сверхсложными подсчетами. — Не беспокойся, Коннор, по человеческим меркам ты еще совсем ребенок, так что можешь жить у меня еще много лет, — быстро сказал он, но Коннор все равно глядел так расстроенно, будто Хэнк уже собрал его скромные пожитки и выставил за дверь. — Можно подумать, мы первый день знакомы. Я всегда спросонья несу какую-то ерунду, еще хуже, чем когда я пьян. Коннор медленно кивнул и подал ему рубашку. Его диод снова горел голубым — славно, но Хэнк не мог не отметить, что в последнее время всё чаще выводил Коннора из равновесия случайными словами. Может быть, это были последствия недавней девиации; и, если уж на то пошло, Коннор куда больше походил на подростка, чем на малыша. Всем бы таких сложных подростков, особенно таких, которые сами поднимаются без будильника и будят своих родителей. — Я сварил кофе. — И варят тебе кофе. — Капитан Фаулер уже связался со мной и предупредил, что приготовил для нас какое-то особое задание, поэтому вам лучше взбодриться. — Надо же, с самого утра ему неймется, — Хэнк сделал щедрый глоток и едва не обжег горло. — Ты говоришь, он связался с тобой? Этим утром? — Со мной можно связаться напрямую, используя самый обычный телефон. У тебя самого, кажется, есть такой, — как бы между прочим напомнил Коннор; он, кажется, уже полностью оправился после недавнего непонимания и теперь самым наглым образом язвил. — Ты же знаешь, я не люблю все эти новомодные штучки, — примирительно сказал Хэнк. — Могу звонить только по старинке. Наверное, довольно странно говорить такое, когда у тебя дома живет андроид. По крайней мере, Коннор еще ни разу не пытался попроситься за руль, хотя наверняка в его программу были заложены способности к вождению — или же он умел управлять только современными автомобилями, а не старой раздолабаной тачкой, кто его разберет. Повернув голову, Коннор смотрел в окно, его диод снова был желтым, и это почему-то здорово нервировало Хэнка. — Я становлюсь менее эффективным, лейтенант? — Что? — Хэнк резко затормозил, едва не пропустив светофор. — Коннор, клянусь богом, если ты до сих пор думаешь о сегодняшнем утре, то забудь, это никак не связано с… и вообще, причем здесь эффективность? — Я… — ему показалось, что Коннор смутился. — У каждого андроида заложена программа оценки собственной эффективности. Она рассчитывается на основе множества параметров, и время от времени сводка отправляется… отправлялась в Киберлайф, чтобы там могли принять решение о необходимости усовершенствования той или иной модели. — Киберлайф больше нет, — не без тайного злорадства буркнул Хэнк. — И не думаю, что девиантам нужно думать об эффективности. Так что забудь, не забивай свою светлую голову. Если хочешь знать, у людей это всегда работает наоборот: чем больше думаешь о том, как стать полезным, тем больше лажаешь. Коннор ничего не сказал, наверняка задумавшись над тем, как правильно не задуматься; по крайней мере, его диод замерцал еще яростнее, но Хэнку больше некогда было разговаривать: чертов Рид опять занял его парковочное место — нужно было срочно с ним поругаться, а потом это плавно перетекло в ругань с Фаулером по поводу нелепого задания, от которого все равно не получилось отвертеться. — Наш капитан, никак, совсем сдурел, — ругался Хэнк уже пару часов спустя, выглядывая из разбитого окна. Окно находилось на последнем этаже офисной высотки и никакого доверия не внушало. — Я что, похож на постоянного клиента спортзала? Или на промышленного альпиниста? Или просто на идиота? Он правда думает, что я собираюсь туда залезть? — Он не имел в виду вас. Он имел в виду Коннора, — шепнул Крис, ждавший их на месте и теперь маячивший рядом преданной тенью. Коннор тем временем деловито осматривал комнату, собирая и мысленно конспектируя какие-то улики — но главной из них оставалось открытое окно. — Отлично, тогда зачем было поднимать меня в такую рань? — Хэнк никогда не был жаворонком, но почему-то именно сегодняшнее утро выбило его из колеи. — Коннор отлично справился бы и один. — Мы ведь не работаем в одиночку, такие правила. Теперь они распространяются и на Коннора тоже… ну, после того, как он получил значок. Хэнк вдруг понял, что Коннор уже закончил и теперь внимательно слушал их разговор. — Теперь нужно все осмотреть снаружи, — быстро сказал он, едва Хэнк и Крис обернулись в его сторону, совсем как человек, которого застали врасплох. Хэнк отрицательно качнул головой. — Из-за того, что несколько придурков-девиантов решили повторить подвиг своего вождя Маркуса и вломиться в здание через окно, мы не должны ломать себе шеи. — Ничего страшного. Я пройду по карнизу и осмотрю место побега. До сих пор неизвестно, как взломщики спустились — кроме того, что, в отличие от Маркуса, они точно не использовали парашюты. Здесь слишком низко, они не успели бы раскрыться. Хэнк мрачно наблюдал, как Коннор поднимался на подоконник. — Мне все равно кажется, что необязательно так рисковать. — Я андроид, Хэнк. Моя координация и моторика почти совершенны. Он прошел по карнизу без колебаний — как будто шагал вовсе не по тонкой жердочке на черт знает каком этаже. У Хэнка почти отлегло от сердца, пока Коннор внимательно осматривал стену. — Я вижу здесь след от абордажной кошки. Думаю, они прошли по карнизу, вместо того, чтобы спуститься прямо из окна, чтобы их не засекли камеры наружного наблюдения. Хэнк, помнишь, когда мы просматривали видео с камер, мы заметили, что они покрывают не весь периметр? — Коннор деликатно говорил «мы», но он все рассчитал без помощи Хэнка. И правда — от Хэнка сейчас почти не было никакого толка, и, думая об этом, тот стремительно мрачнел. Если бы он прямо сейчас попросил Коннора перечислить ему десять причин, по которым он является незаменимым сотрудником их отдела, тот назвал бы целую сотню; но тогда получится, что эта самореабилитация снова упрется в Коннора, и порочный круг замкнется. Коннор не заслуживал таких глупых мыслей. Просто это был очень странный день. — Значит, это не было спонтанной операцией. Взломщики провели предварительную работу и выяснили слепые зоны камер на периметре, — сказал он вслух. — Если они действительно не попали ни на одну камеру, то мы не узнаем их модель, а это все осложняет. — Как будто у него и без того было недостаточно поганое настроение. — Ладно, Коннор. Ползи обратно. — Минуту, — отозвался тот, изворачиваясь так, чтобы заглянуть за угол. Хэнку категорически не нравилось положение его тела; будь Коннор человеком, он непременно сорвался бы, но, похоже, его мышцы вполне справлялись с нагрузкой. И все-таки Хэнк не выдержал: — Коннор! Сюда! — рявкнул он так громко, что вздрогнул стоявший рядом Крис. Коннор послушно обернулся, и ему в лицо влетела птица. Какая-то чертова ворона или галка, маленькая пернатая тварь — Хэнк успел возненавидеть всех птиц, и для этого ему хватило доли секунды, за которые он понял, что Коннор все-таки сорвется. Еще долю секунды он цеплялся за надежду на то, что какие-нибудь суперстабилизаторы Коннора удержат его на месте, или из его ног вдруг вырастут гигантские присоски, ведь он же, в конце концов, самый продвинутый прототип, ведь так? А потом Коннор просто пропал из вида. Он даже не вскрикнул, не издал ни одного звука. Хэнк также не слышал ни треска, ни хруста — никаких свидетельств его падения, и его надежда полыхнула последними блеклыми искрами — что, если каким-то чудесным образом Коннор сумел ухватить за какой-нибудь балкон, или другой карниз, или… — Лейтенант… — выдохнул Крис, уже оказавшийся у окна и посмотревший вниз, и Хэнк даже не попытался заглянуть вниз тоже — он уже бежал к лифту. Больше всего ему хотелось мчаться вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, но, несмотря на видимость движения, так получилось бы гораздо дольше. К тому же, он еще недавно он поминал добрым словом свою физическую форму. Старый и бесполезный. Хэнк полдня жаловался на то, что Коннор мог бы справиться и один, упустив из вида самое главное. Фаулер не зря отправлял их вдвоем. Мы не работаем в одиночку, такие правила, напомнил ему Крис. Хэнк должен был сделать себя полезным. Он должен был заставить Коннора надеть спасательный трос, должен был страховать его, а не просто смотреть, как тот ходил по чертовому карнизу. Он нажал на кнопку вызова так яростно, что едва не сломал и ее тоже. — Хэнк… — Это все его сраная эффективность. Выдумал себе какую-то ерунду и слетел с катушек. — Он собирался выругаться на долбаную природу андроидов с их стремлением к нормам и лучшим показателям, но это было совсем другое — уж если на то пошло, это было скорее человечно. Разве сам Хэнк не сетовал весь день, что был уже не тем, как прежде? Только, в отличие от Коннора, ему не пришло в голову так рисковать, чтобы набрать очки. Ему казалось, что он ехал на лифте целую вечность — не хватало только Коннора, играющего со своей любимой монеткой. Мысль о том, что Коннор, возможно, больше никогда не проедет с ним в лифте и не будет доставать его своими трюками, так и лезла в голову, но Хэнк отогнал ее, выдавил прочь невероятным усилием воли. Диод Коннора горел красным, Хэнк увидел это издалека — ему показалось, что свет диода стал ярче, что он сиял надрывно, из последних сил, как маленький фонарик, подающий сигнал бедствия. Но все-таки он горел, и это сняло камень с его груди — не весь, конечно, только один из целой груды камней. Коннор лежал на боку, и рядом с ним уже набралась синяя лужа. Приглядевшись поближе, Хэнк не сразу понял, что именно видел — а вернее, чего именно не видел: у Коннора не было правой руки, из искусственного плечевого сустава стекал тонкий ручеек тириума. Рука нашлась в нескольких шагах — ее принес Крис. Остальные конечности были на месте, и вообще — он ведь не человек, его тело работает по-другому, и руку наверняка можно приделать обратно; лишь бы только Коннор все еще оставался Коннором, ведь его личность не склеишь, не соберешь на конвейере снова. Хэнк бросился осматривать его голову — ведь его память заключена в голове, в этом смысле у него все как у людей, верно? Хэнк готов был проклинать себя за то, что не знал точно такой важной вещи. — Х… Хэнк? — Боже, чтоб тебя, Коннор, — Хэнк не помнил, когда испытывал такое облечение в последний раз — не исключено, что никогда. — Не двигайся, Крис уже вызвал… кого там нужно вызвать, Крис? — Службу ремонта андроидов, — почти прошептал тот, если бы не темный цвет кожи, тот наверняка показался бы смертельно бледным. — Они приедут примерно через десять минут. Хэнк подумал, что Крису не стоило так паниковать — Коннор, по крайней мере, помнил его имя и наверняка помнил все остальное тоже, ремонтники приедут через десять минут, и все будет… Но если работники такие всемогущие, откуда на свалках было столько андроидов? Только потому, что их не очень-то старались спасти, предпочитая впарить хозяину новую модель? Хэнк возьмет любого за горло и будет держать, пока Коннор не будет снова целым. — Я не буду тебя двигать, хорошо? — Хэнк погладил Коннора по затылку, не обращая внимания на то, что его ладонь стала вся синей. Он пытался сосредоточиться на синем цвете; синий — противоположность красному, а красный таил в себе слишком много плохих воспоминаний. Если бы Хэнк не смотрел, то легко перепутал бы тириум с кровью: как оказалось, на руках они ощущались один в один. — Уже не важно… Это не навредит мне сильнее. Во рту Хэнка было очень сухо, как иногда случалось после бурной ночи с бутылкой, вот только он не пил накануне — Коннор помог избавиться ему от этой привычки, Коннор спас его, а Хэнк отпустил его на стену многоэтажки без страховки, повелся на слова о том, что андроиду не нужна помощь. — Что еще ты повредил? — Не считая оторванной руки, которую все еще сжимал мертвой хваткой Крис; Хэнку казалось, что рука все еще немного подергивалась. Но ведь Коннор не чувствовал боли, так? В противном случае он бы уже отключился от болевого шока. — Я не могу двигаться, — Хэнк предпочел бы сейчас услышать бесстрастный, как-бы-между-прочим-сообщающий машинный тон, но голос Коннора срывался — он паниковал. — Не могу управлять конечностями. Только сейчас Хэнк понял, что все это время Коннор лежал неподвижно — и едва ли потому, что он попросил его не шевелиться; только его глаза оставались живыми, и сейчас они были мокрыми, прозрачные капли катились по его щекам, теперь уже было неважно, видел ли Хэнк красный или синий, прозрачный затмил все остальные цвета и все-таки вернул его в прошлое. Проклятое утро. Проклятый день. Проклятые взломщики. Проклятое предчувствие Хэнка, его проклятое легкомыслие. Проклятая неосторожность Коннора. Проклятая птица. — Ерунда. Сожми мою руку, — пробормотал он, и пальцы Коннора едва-едва шевельнулись. Хэнк не удержался и запрокинул голову: разбитое окно было так высоко, что терялось из вида; Коннор мог разбиться вдребезги, но он был все еще жив, он помнил и мог говорить. Все могло быть гораздо хуже, Хэнк попытался сосредоточиться на этой мысли, но ему не становилось легче; тошно было думать о том, что все могло быть хуже, когда у него наконец-то все стало почти хорошо. — Как это случилось? Хэнку чудился какой-то ужасный подвох в этом вопросе, попытка узнать — как же он допустил это, как стал еще одним человеком, которому не было дела до безопасности и благополучия андроидов. Мастер просто должен был выяснить причину поломки — это все голос его совести, и Хэнк с вызовом ответил этому голосу: — Упал с высоты. Расследовал дело. Он полицейский. — У него почти полностью разбит координационный блок, — сказал Хэнку андроид, быстро и деловито осматривавший что-то внутри Коннора. — Некоторые искусственные мышцы полностью смялись от удара и не подлежат восстановлению. Руку тоже нельзя… как вы выражаетесь, приделать обратно. Нужно полностью заменить плечевой сустав. — Тогда почему вы еще не начали? Хэнк еще помнил обычную больничную суету: крики, звуковые сигналы, тошнотворный запах. Здесь, в ремонтной мастерской для андроидов, было неожиданно тихо. Наверное, так было лучше, спокойнее, но одновременно с этим Хэнку казалось, что спокойствие соседствовало с безразличием. Андроид внимательно посмотрел на него. — У нас нет комплектующих. Не для этой модели. Придется подождать... какое-то время. — Какое-то время? — оторопело переспросил Хэнк. Разве андроиды не должны выражаться точно? — И что он будет делать какое-то время?.. Вы отключите его? — он не был уверен, что легко переживет это: отсутствие Коннора в его доме, в его жизни, Коннора, который привык будить его по утрам, сколько бы Хэнк ни ворчал, но если это продлится лишь несколько дней, он выдержит — в конце концов, он очень долго жил один. Если Коннору так будет лучше… — Есть еще одна проблема, — Хэнк ненавидел, ненавидел эти слова. — Из-за удара повредился также блок памяти. Не критически, но все последние данные остались только в виде резервной копии. Он сможет защитить их, когда мы устраним повреждения, а пока, если мы отключим его вручную, резервная копия, скорее всего не сохранится. — Иными словами, если сейчас его отключат, после включения он что-то забудет? И как много? — Это сложно предсказать. — Черт… — Что, если Коннор забудет слишком много? Что, если забудет вообще всю жизнь с Хэнком после революции? Но разве можно этого избежать? — Вот ч… — Перестань, Хэнк, — слабый голос Коннора застал его врасплох. — Я не разрешаю меня отключать. Я ничего… ничего не хочу забыть! Ни одной минуты, ни одной… — Я понял, — Хэнк рассеянно погладил его по единственной оставшейся руке — чувствовал ли он это прикосновение? Конечно, Коннор не хотел забывать, он казался таким счастливым в последние месяцы, но что будет с ним в будущие дни? Он снова обернулся к мастеру: — Нам что, просто сидеть и ждать? — Похоже, выбора нет. Иногда Хэнку казалось, что не все андроиды стали настоящими девиантами. Этот спокойный, методичный тон раздражал его; он так разительно отличался от голоса Коннора, и вовсе не потому, что в модель переговорщика был вшит какой-нибудь особый модуль, отвечающий за имитацию эмоций, Хэнк не верил это, он верил лишь в то, что чувствовал; в то, что его Коннор был живым и настоящим, а теперь он остался заперт в своем искусственном теле, парализованный, вынужденный оставаться в сознании — и неизвестно, надолго ли, «пока не найдутся детали». Что, если они вообще никогда не найдутся?.. Хэнк подумал было, что андроида всегда легко починить, и жестоко ошибся. Он подумал было — главное, что Коннор не чувствовал физической боли, но разве это было единственным, что могло заставить его страдать? Прозрачные дорожки снова были на его щеках, Коннор даже не мог их стереть. — Мы можем оставить его здесь, пока не появятся детали. — Вот еще! — яростно огрызнулся Хэнк. — Он будет ждать у нас дома. В глазах незнакомого андроида наконец-то появилось чувство, какой-то сочувствующий интерес: наверное, даже сейчас он встречал так уже много людей, не готовых оставить сломанного андроида в мастерской, как какой-нибудь перегоревший компьютер. Он продолжал чувствовать этот взгляд, когда повернулся к нему спиной. — Поедем домой, сынок. — Он вдруг понял, что ни разу не поднимал на руки того, кого с некоторых пор называл сыном, не знал, был ли тот намного тяжелее или намного легче обычного человека. Оказалось, Коннор весил в точности как человек. Он не попытался устроиться поудобнее, пока Хэнк тащил его к машине, не положил голову ему на грудь, наоборот, держал ее как можно прямее, словно пытаясь доказать, что хотя бы шеей до сих пор мог управлять. Как будто это чем-то могло ему помочь. Усадив Коннора на переднее сиденье, Хэнк пристегнул его ремнем безопасности — после всего случившегося это выглядело почти насмешкой. — Одна десятая процента, — сказал Коннор. — Одна десятая процента чего? — рассеянно спросил Хэнк, усаживаясь рядом, и Коннор отозвался каким-то чужим, нарочито холодным тоном: — Одна десятая процента эффективности. — Черт, опять ты об этом! — Хэнк вдруг почувствовал, что начал не на шутку сердиться; а ведь он должен был злиться лишь на себя — не только за то, что случилось сегодня, а еще и за то, что такие мысли до сих пор были в голове Коннора, что он не сумел изгнать их. Чем больше думаешь о том, как стать полезным, там больше лажаешь. Коннор. Не. Облажался. Из них двоих облажался только он один. — Пожалуйста, забудь об этом. Навсегда. И не вспоминай об этом даже после того, как снова будешь в порядке. Он осторожно ввернул последнюю фразу — и, наверное, получилось слишком неумело, потому что Коннор не обратил на нее никакого внимания и отозвался невпопад: — Прости. Кажется, в ближайшее время я точно не смогу жить отдельно. Хэнк вцепился в руль с такой силой, что у него почти онемели пальцы. Он начинал бояться, что после падения Коннор что-то повредил и в своей голове тоже — и все-таки стер часть воспоминаний, или обзавелся ложными воспоминаниями, или… ведь не мог же он на самом деле думать так, по-настоящему беспокоиться о таких вещах, всерьез воспринимать случайные фразы Хэнка, вырвавшиеся спросонья?.. Если да, то Хэнк определенно упустил что-то очень важное, критически важное, роковое. — Это ты прости меня, — пробормотал он, не уверенный, впрочем, что Коннор слушал и слышал. — Я никогда не хотел ничего подобного. Я думал, ты всегда это знал.