Розы шипасты, покуда их шипы не иссохнут.

Пора бы уже давно признать, что его Леди — холодная, безучастная дева. То, как он восхвалял ее, зная всего мгновение, было так глупо, было так тупо, было так по-детски. Адриан считал, что вырос из того времени, когда сидел задницей на голом полу и собирал гигантскую башню из кубиков, но доказательство на лицо — он все еще здесь, и его Леди все еще холодная и безучастная. Маринетт, ох, Маринетт. Он подает ей руки при встрече совсем не так, как делает это с Леди, но это кажется правильнее, чувственнее, живее. Ее кожа пахнет апельсинами и дрожжами, недавно она сгрызла ноготь на большом пальце, а потом ходила и смущалась этого, пряча руки от взгляда Адриана и краснея, словно налитая солнцем клубника. Он брал ее ладонь в свою руку, сравнивая контрасты из формы и размера, и проходился большим пальцем по мягкой коже; гладил, как когда представлял себе лучшее, что делала его мама. Они были небом и землей, пламенем и водой; Адриан начинал думать, что Маринетт стоило стать Ледибаг. Девушка, чье самопожертвование настолько велико, что она легко согласится на ненормальную заварушку, чтобы спасти своего знакомого; только такая девушка, которая имеет сердце, достойна быть героиней. Иногда Ледибаг будто меняется. Она спрашивает у него совета — либо просто интересуется его мнением, как тогда, на крыше, насчет свободного времени и того, как он распоряжается им. В какой-то момент все идет на слет. Он не осознает, когда этот момент наступает, что его характеризует и какие у него были первопричины, но он есть, и он важен в настоящем времени, а не прошедшем. Адриан — Кот Нуар — просто отдаляется от Ледибаг. Сначала она не осознает этого. Оно сильно не бросается в глаза, всего лишь есть — да и все. Это были, первоначально, взгляды. Кот Нуар умел смущаться, а еще — умел видеть грани, когда нужно произнести пылкое признание, а когда лучше промолчать. Знание этих его черт было не для каждого, и Ледибаг была в том числе людей, которые смогли считывать это с него. Она была счастлива, что ей доверяют душевное раскрытие: наедине он слишком часто был не таким, каким был при камерах папарацци. Но чем дольше Кот Нуар глядел на нее, тем мертвецки неживыми становилились его глаза. Это стало шокирующим открытием, не заметным сразу. Ледибаг, признаться, не слишком частила с заглядыванием в чужие глаза, поэтому не уловила момент, когда он стал вести себя иначе. Он смотрел на нее так, будто она мертва. Смел ее со счетов и сам заодно рассыпался в труху. Потом он оглох. Кот Нуар любил ее голос, любил интонацию, с которой она говорила, Господи, он любил ее губы, когда она посылала его к черту, потому что они оставляли после себя это мягкое винное послевкусие и шепот травы в голове. И, все же, он стал глух к ее тону, к ее словам, к ее просьбам. Потому что все, что было связано с нею, растворилось. Жирные пятна остались на поверхности — отголоски прошлых чувств. Ледибаг падала на колени от усталости и кричала на него, мол, ну что же на тебя нашло, Котенок, , а Кот Нуар смотрел на нее и совершенно точно видел ее фальшивость, наигранную помпезность, и не ему говорить о переигрывании, но это, опять же, было. Этого не спрятать за шестью печатями, не закинуть в шкаф, закрыв дверцы, не пнуть под кровать подальше. Оно на поверхности, и, вероятно, именно из-за этого Кот чувствовал себя преданным — но не предавшим. Ресницы Маринетт были крыльями бабочек: порхали над щеками, как насекомое над вкуснейшим цветком, и на розовые яблоки ее скул ложились неоново-желтые полосы света, насыщая ее жизнью, цветом, радостью. Адриан сидел рядом с ней, и его руки тянулись к ее лицу, так и норовили провести большим пальцем вниз по линии челюсти, придя к губам — налитым в долгой улыбке, потому что Принцесса улыбается как солнце, а солнце светит весь день. — Я хотела спросить, — говорила Маринетт. — Все, что тебе угодно, — отвечал Адриан. Ее голос был прекрасен. Адриан не смел сравнивать его с голосом другой героини: они были несравнимы, и кощунством стало бы ставить их в одну линию. Он смотрел, как она облизывает нижнюю губу (на ней была ранка, словно она долго и упорно сдирала кожу с нее; Адриан моргнул), набирая воздуха, прежде чем заговорить. Ее грудь под тонкой блузкой просвечивала верх черного лифа. — Как ты относишься к героям Парижа? Спрашивала она, пока Адриан задыхался. Он не хотел заводить разговор о Леди или Коте в гражданском обличие. Адриан тоже облизал нижнюю губу. Это показалось знаком возможной капитуляции. — Они молодцы, — медленно ответил он, — не каждый сможет защищать город-многомиллионник двадцать четыре на семь. Уголок ее губ дернулся в подобие усмешки. — Ты прав. В тот день она впервые согласилась на то, чтобы он проводил ее, не краснея и не шикая на хихикающую Алью; той все лишь бы развлекаться. Адриан подумал, что тоже хотел бы жить беззаботной жизнью среднестатистического жителя Парижа. В тот день она застенчиво отвернула взгляд, когда он спросил ее о свидании, но согласилась.