Розы шипасты, покуда их шипы не иссохнут.

Маринетт для него начинала пахнуть как петуния: сладкая, словно мед, она была настоящей, прорывающейся сквозь асфальт и почву. Она была мягкого лилового оттенка, как стены в ее комнате, как рамка совместной фотографии, подаренной на первую годовщину вместе с вязаным свитером, как Милка, которую она таскает с собой в самодельной сумочке. Лучи заходящего солнца, проходящие через окно ее спальни, падали на мягкий ковер и образовывали прямые линии, отрезки и параллельные миры; один из них постоянно прятался за пуф, будто растворяясь в стене. Адриан сидел на нем и мотал ногами. На фоне белого пола его черные бутсы казались нелепыми. — Не уверена, — говорила Маринетт, — что у нас получится выиграть. По коже Адриана каждый раз проходили мурашки, когда она называла их этим лаконичным мы. — А вот я уверен, — отвечал Адриан. — Не на каждых танцах появляется самостоятельно поставленный номер. Маринетт засмеялась. Ее рука накрыла рот ладошкой. Адриан смотрел на ее ногти — она их больше не грызет. — Ах да, конечно, мы ведь умы всей галактики. Ежегодные танцы были назначены на вечер субботы тридцатого ноября, плавно переходящий в первое декабря. Таким образом, учащиеся коллежа встречали зиму в обществе своих друзей и одноклассников, нежились в тепле вторых половинок на танцах и делили одеяла за просмотром какого-нибудь новогоднего фильма. В том году место фильма занял Гринч, а танцы решили разнообразить конкурсной основой. Алья что-то говорила о соревнованиях в поцелуях, но это не то, к чему стоило бы готовиться. Маринетт, естественно, даже здесь отличилась. Она сшила для себя платье — красного цвета, струящиеся к ногам по изгибам ее фигуры, прозрачное ниже колен, словно сделанное из морской воды, алое как страсть, смерть и жизнь, оттеняющее природную бледность ее кожи слабым свечением. Она сшила для него пиджак в цвет и стиль ее платья, подбирая точь-в-точь, добавляя изюминку в виде парных переводных татуировок в магазине за шестьдесят центов и зеленого, под цвет глаз, галстука, будучи уверенной в том, что Адриан стянет его спустя полчаса танцев. Но, что более важно, Маринетт позволила ему смотреть на то, как она работает. Ее тонкие пальчики были тут и там — она сама была как молния, пока делала выкройки, вырезала, сшивала и декорировала. Вездесуща и одновременно с этим неземная, она погружалась в себя и не раз прикрикивала от неожиданности: думала, что Адриан давно ушел, а он ходит, смотрит да смущает. В конце концов, на третий день работы солнце спряталось далеко вниз за линию горизонта, Адриан не отходил от напряженной Маринетт ни на шаг, а Кот Нуар ни разу не вышел на ежедневный патруль. Помнил, но тешил себя тем, что есть дела поважнее. Плагг звал его придурком всю неделю. Маринетт назвала его идиотом единожды, когда прибирала обрезки и обнаружила пятна крови на остатках ткани. Она точно помнила, что не поранилась за все время шитья, что Тикки физически не могла изливаться кровью по причине ее отсутствия в крошечном чудесном организме, а Адриан был единственным, кто навещал ее в эти дни. Хотя обзывать таким скромным словом его ежеминутное пребывание в комнате было излишеством. Адриан казался спятившим. И когда перед самыми танцами — буквально за сорок минут до начала — Нино позвонил Маринетт, чтобы сообщить о том, что Адриан в больнице, та между накатывающим чувством паники подумала, что небеса издеваются над ней. Потому что за обедом, поднимаясь со стула, Адриан зацепился ногой за ножку стола и свалился без чувств. Врач сказал, что это переутомление. Смотря в зеленые глаза Адриана, Маринетт еще раз назвала его идиотом, и тот почувствовал, как Плагг согласно кивает под белым больничным одеялом. — Прости, — неловко улыбнувшись одними губами, произносил он. Маринетт в раздражении закатила глаза. — Я не пуп мира, глупый– и я не собираюсь потакать тебе в твоих желаниях, — отвечала она. Ее руки описывали полеты шмеля вокруг ее головы. — Тебе не обязательно проводить все время со мной, если я твоя девушка– то есть, — она глубоко вдохнула и на выдохе выдала: — тебе не нужно следовать за мной, как курица-наседка, только из-за положения, в котором мы оказались, и я с радостью буду поддерживать тебя и принимать твою поддержку, но она не должна быть тебе во вред, глупый– Она остановилась и выдохнула. Адриан чудесным образом понял, что с ее губ постоянно срывалось «глупый Кот». Он моргнул. Лучи заходящего солнца отбрасывали тени на ее лицо, заставляя глаза сиять ярче. — Маринетт? — позвал он. Она хмурила брови. Адриан заметил, что ее рука стремилась ко рту: привычка грызть ногти, когда она волнуется. А он так надеялся, что выправил из нее это. — Да? — ответила она. — Ты ничем не хочешь поделиться со мной? — А ты? На самом деле, это было больно. Кот знал, что Леди всегда приходила по его душу, когда требовалась помощь, но тут она не помогала — совершенно не помогала, лишь сводила все глубже в помойную яму. И от того, как она отнекивалась от правды, становилось нереально страшно. Возможно, она хотела сохранить маски. Но у Адриана в голове не было вспышки, не было грохота сердца в ушах, как это обычно описывают в книгах. Он смотрел на ее волосы, чувствуя, как магия развеивается, потом переводил взгляд на глаза, и его собственные становились бледными. Он смотрел на нее так, будто она мертва, и от этого чувство дежавю становилось только сильнее. — Моя Леди, — выдохнул он тихо и прикрыл глаза, — ты даже не представляешь, как сильно я устал от тебя. Маринетт видела, как дергается его рука, и надеялась на то, что из-за этого игла медицинской системы не зайдет слишком глубоко. — Да, Котенок. В тот вечер конкурс танцев выиграли Милен и Иван, Хлоя сбежала домой еще в начале фильма, где Гринч подавал руку малышке Синди, а в устроенном соревновании поцелуев победила Роз, получив от каждого одноклассника по чмоку в щеку. Алья и Нино толком и не объяснили ребятам причину отсутствия Маринетт и Адриана, лишь пожали плечами и обмолвились о сильной занятости. Никто им, конечно, не поверил, но для галочки каждый из присутствующих кивнул.