Розы шипасты, покуда их шипы не иссохнут.

Чуть погода стала разъясняться, лужи пропали с улиц, а снег затопил город, Хлоя встала на свои замшевые сапожки, как на лыжи, и потопала в коллеж. В ее волосах хрустели попавшие снежинки наравне с гелем для укладки и лаком сильной фиксации. Она держала свои ручки в карманах теплого пальто и выдыхала горячий воздух из легких в стылый уличный холод. Коллеж блестел ступеньками. Когда она подошла ближе, ее ноги съехались, чтобы вновь разъехаться, и едва ли держали свою обладательницу; сложно признать, но она корила себя за выбор модных, но совершенно неудобных сапожек на тонкой шпильке, из-за которой стопа моталась из стороны в сторону. А коллеж все еще блестел ступеньками, и Хлоя, глядя на них, дула губы и выворачивала пальцы. Иногда одиночество проявляется слишком физически. Оглядываясь назад, Хлоя понимала, что могла позвать на помощь стоящего к ней спиной Натаниэля, даже если она гнобила его через день, своими усилиями толкая в грязь и копоть, и в этом поступке не было ничего постыдного — ровно наоборот. Достаточно было лишь позвать его. Достаточно было лишь поверить в него, откинув привычную себя и свой эгоизм, быть той девочкой, что внутри, не снаружи. Так сделала бы взрослая Хлоя Буржуа. Семнадцатилетняя же — практически младенец — развернулась к нему спиной и стала ждать Сабрину, даже будучи уведомленной, что та не придет. Заболела. У Хлои Буржуа нет надежд, поэтому и умирать нечему. Как кстати зазвенел звонок в здании коллежа. Поэтому, растопыря глаза, она смотрела застывшим взглядом вдаль, не видя ничего от поглотившей зрение белесой пелены слез. Она стояла, облокотившись, и чувствовала себя нелепой, совершенной неудачницей, королевой лохов. Тем, кем была без папочки и его денег, без всей косметики и побрякушек. Поэтому, повернув голову, только она увидела то, с какой яростью замахнулся Адриан на Маринетт, заставив ту в страхе осесть на землю и спрятать лицо в ладонях; ее плечи судорожно поднимались и опускались. «Она плачет», с некоторыми отголосками восторга поняла Хлоя. Она осознала, что также заплачет, если Адриан станет на нее кричать и замахиваться — да даже если поднимет голос. Адриан был зверем. И это, наряду со слезами Маринетт, создавало странное чувство в ее животе: будто черви выедают внутренности. Противное и неестественное, оно было неведомым до этого, поэтому Хлоя в голову не брала первопричину: она ненавидела дочку пекаря, так что видеть, как ее же возлюбленный отвергает ее саму, было бы чудесатее самого чудесного. Это было обязано поднять ей настроение, но нет, нет, нет. Она стояла и сжимала дрожащие руки в карманах своей куртки. Стояла и сжимала, стояла. Стояла, стояла и сжимала, сжимала, сжимала.

***

Адриан думал, что еще немного, и он взорвется. Огромная волна злобы, непонимания и обиды крокотала внутри него, поднимаясь всякий раз, когда он обращал свое внимание на Маринетт. Маринетт — аленький цветочек — боялась встретиться с ним глазами и оседала все ниже и ниже. Адриан ощущал, что через мгновение он, не выдержав, поднимет ее на волосы, оттащит в подворотню и покажет где раки зимуют. Он искренне надеялся, что злость, которая овладевала им в палате больницы, ушла, но тем утром, вновь встретив Маринетт у двери, Адриан мечтал не разбить ей голову. Она была такой дурой, когда скрывала себя, надеясь, что он не узнает. От таких мыслей все в голове переворачивалось и твердило о необходимости доказать, что Маринетт важна ему во всех своих воплощениях, но он просто физически устал доказывать что-либо за годы совместной работы, за те годы, на протяжении которых она сыпала на его раны щепотку соли — по одной на день. Она дышала — и причиняла боль. Смотрела на Адриана, не Кота Нуара — и причиняла боль. Отнекивалась, лукавила, хитрила — и причиняла боль каждый раз, когда открывала свой рот. Последнее время Адриан верил, что по его душу пришлось достаточное количество негатива, но тут в зоне видимости появляется Ледибаг, и снова все идет коту под хвост. И даже каламбуры не спасают. — Уйди, Господи, черт побери, — скулил Адриан и тянул свои руки к Маринетт, чтобы поднять ее с земли. Снег припорошил ее волосы, инеем осел на ресницах. Дорожки слез на щеках, мокрые следы на штанинах, растаявший снег пролез в бутсы и сапоги. — Уйди. Он скулил, потому что не мог по-другому, и все отчаяние, затопившее его, разом высвободилось с громким стоном, когда Маринетт снова повторила свое «нет». Слышать, что она не хочет отпускать его, было во сто крат больнее прогулки на расколенных углях. И то, как она была уперта, было отнюдь не качеством Ледибаг. Это все была Маринетт — от первой и до последней мысли. Маринетт цеплялась за плечи Адриана своими руками, вжимаясь лицом в распахнутое на груди пальто, и не отлипала, словно морская звезда, пришлепанная к стеклу домашнего аквариума. Алая морская звезда, в которую замест красителя добавили настоящую человеческую кровь. Адриан слышал, как кричит в агонии его внутренний Котенок. В конце концов, коли надежда есть, она всегда умирает последней. У Адриана ничего, кроме этой пресловутой надежды, и не осталось. Он кладет руку на ее вздрагивающее плечо, сдерживая собственный приступ омерзения, и аккуратно толкает ее по направлению к коллежу. Проходя мимо зависшей на середине лестницы Хлои, он видит ее покрасневшие глаза и розовый румянец от долгого нахождения на холоде. Чувствует, как Маринетт сжимает полы его пальто, и с Буржуа даже не здоровается.

***

Как ни странно, но первой, кто начал догадываться о пробежавшем холодке между Маринетт и Адрианом, стала Джулека, подсевшая к ним на химии, чтобы решить практическую в группе. Она смотрела и замечала, что взглядов между недостает, что то, как ведет себя Адриан, и близко не похоже на обычное его спокойствие, а Маринетт выглядит робкой и провинившейся, пытаясь заглянуть в зеленые глаза модели. Модель отворачивал взгляд и хмурил брови. Джулеке казалось, что он едва сдерживает себя от того, чтобы не уйти: от результатов этой практической работы во многом зависела итоговая оценка, поэтому каждый ученик был обязан сохранять дисциплину, прилежно выполнять поставленное задание и ни в коем случае не спорить по поводу распределения пар. Иногда мисс Менделеева делала судьбоносные решения, сама того не подозревая. К примеру, придерживая явный нейтралитет к ученикам с хорошей посещаемостью, вываливать ведра помоев на тех, кто прогуливал ее занятия без официального подтвержденной причины. Особенно если прогуленным был не просто урок по программе, а контрольная. — Эта мисс Буржуа, — бубнила она, заставляя переключать внимание всего класса на свою скромную персону, — она недостойна хорошей отметки в году, эта поганая девчонка. Она бурчала про то, что коли коллеж находится на обеспечении государства, то само государство становится управляющим учреждения, прямо ссылаясь на коррупцию в отношении Буржуа и директора Дамокла, что, впрочем, недалеко ушло от правды, но даже Джулеке, которая терпеть не могла выскочку Хлою, приходилось признать, что хоть та и не была умной, но усердно корпела над заданиями, чтобы быть на уровне с элитой. И было бы совершенно нормально и закономерно, если бы за нее заступился простачок Ким или выполнивший свою работу Макс. Но заступником стал Адриан — тот самый Адриан, который божий одуванчик, который не поднимет голоса, если это не уроки хорового пения. Это был Адриан, из горла которого вырвался раздраженный рык, словно он был недоволен тем, что его отвлекли от задания, и тот Адриан, который, подняв голову, выдохнул: — Закройте рот, мисс Менделеева. Сложно собраться с мыслями. Возможно, поэтому Джулеку не удивило, что буквально спустя тридцать секунд вместо учителя химии на парту запрыгнула жертва акумы, внимательно оглядев класс. Адриан закатил глаза, а Маринетт закусила щеку. Джулека упала с руками на парту.

***

Смотреть на то, как Маринетт пытается убежать, чтобы перевоплотиться в Ледибаг, было для Адриана порядком странно. Он подхватил ее под локоток и потащил по полу за собою на выход: заметит акума — и так просто появиться Ледибаг и Коту Нуару не получится. Поэтому, пригибаясь, они доползли по-гусиному до двери и выскользнули за нее. Адриан ощутил исходящее от Маринетт сомнение и ткнул ее ладонью в спину, ненароком попав на недавно поставленный другой жертвой акумы синяк. — Давай, Маринетт, — перевоплотившись, зашипел он, словно змея, — не стой столбом, нас скоро хватятся. Когда ее захватила вспышка чудесного света, Ледибаг казалась той, кто вот-вот бахнется в обморок. Она выглядела иссохшей розой, что завяла в разгаре лета, горячая, и пар валил от ее красных щек. Она все еще была Ледибаг. Жертва акумы называла себя Полярностью и твердила, что разделит отрицательные частицы так, как их ни разу не разделяла родная таблица-мать. В душе Кота Нуара затаилась медленно нарастающая паника. Ему хотелось верить в Ледибаг, хотелось надеяться на нее, но одно ее мельтешение, видимое боковым зрением, выводило его сильнее, чем красная тряпка быка. Возможно, ему стоило бы успокоиться и тогда он не попал бы в это дурацкое положение со связанными руками и полной беспомощностью. Возможно, ему стоило принять Ледибаг. Но это стоит оставить для книжных червей и мозгоправов. Самое ценное, что когда-либо имел Кот Нуар, — это его Леди, его Маринетт, красный цветок нежности и микстура яда. Тайна была общая, секрет, который ни за что нельзя было раскрывать, и Нуар признавал, что ведет себя как полный придурок, строя обидчивость. Нуару хотелось верить в Ледибаг, но он не осознавал, что для этого необходимо всего-то раскрыть глаза пошире. Смотреть на то, с какой заботливой нежностью она оглядывает его на поиски ран, как аккуратно гладит по руке; Господи, стоя к ней спиной, он чувствовал ее взгляд провинившейся собаки, и это убивало его, выворачивало мышцы, исследовало холодком затылок. Кот Нуар знал, что акуматизироваться страшно и стыдно: страдают невинные. Но также он знал кое-что пострашнее акуматизации. Быть героем — и быть захваченным акуматизированным. Позорно, низко и несдержанно — не справиться с собственными чувствами. Адриану действительно жаль, что он совершенно не помнит ничего после того, как опрокинул Ледибаг на пол. Кажется, у нее была кровь. Кажется, она застонала от боли. Кажется, она улыбнулась уголком губ. Это было так очевидно, словно он взобрался на Гималаи и кричал с верхушки гор, опрокидывая тонны снега на головы несчастных пеших ходоков-туристов. Ледибаг снова пострадала — как давно не делала после того, как он запретил себе смотреть на нее; она пострадала, потому что он кинулся ей на помощь, потому что ощутил себя позорным, низким и несдержанным — таким, каким хотел казаться; потому что это часть плана, в котором Кот всегда надеется на свою Леди, и лишь в последнее время вновь верит в нее — и смотрит как на солнце. Ведь солнце не умирает.

***

Мостовая, ведущая к аллее, была украшена новогодними огоньками, когда Маринетт попросила Алью о важном разговоре. Было множество причин, по которой ей делать этого не стоило, и главная из них — это собственное раскрытие. Но также была и другая сторона монеты, которая упиралась в то же раскрытие — из гражданских именно Алья должна была узнать первой. Она заслужила этого. Она все еще заслуживает этого. Это был прекрасный новогодний подарок, надеялась Маринетт, искренне веря в то, что подруга не закопает ее в расположившемся рядышком сугробе снега. В одиннадцать сорок три Алья Сезар, репортер и владелец Ледиблога, начала прямую трансляцию, в которой поздравляла всех с наступающим (и у некоторых наступившим), много улыбалась, несмотря на стоящие в глазах слезы, и смеялась над откровенно тупыми шутками Адриана, чувствуя на своей коже пальцы Нино. — В новый год с обновлениями, — торжественно заявила она, подняв палец и указав на время за своей спиной. Три минуты до боя курантов. — Ледиблог закрывается, потому что нам всем хватило магии и торжественных операций по раскрытию. Буду рада ответить на ваши вопросы после боя курантов!.. Алья судорожно выключила трансляцию. — Я делаю это только ради тебя, подруга, но ты никогда не должна благодарить меня за это, — она махнула рукой и понизила голос. — Никогда, прошу. Никогда — просто потому, что это не стоит благодарности. Это стоит ударов хлыста. Осознавая, как близко была все то время, Алья не заметила скатившихся по щекам слез. Хлоя Буржуа стояла под елью и смотрела вверх, пытаясь взять в фокус мобильного звезду. Она была совершенно одна.