1
15 июля 2019 г., 10:34
I let the time pass too fast I crash, you crash you were the one, that's what I told myself
6
В Йокогаме жара плавит асфальт и доводит трудолюбивых японцев до того, что они готовы прямо посреди рабочего дня всё бросить и уехать к побережью. Чуя не исключение: он сидит в машине, нервно барабаня пальцами по рулю, и подумывает о том, чтобы забить на совещание и свалить обратно. Останавливает, впрочем, то, что пути назад нет. Пробка тянется целыми километрами. По радио играет какая-то навязчивая попсовая хрень. Чуя хочет выключить, но тут же вспоминает, что тогда раздражённые выкрики и сигналы других водителей будут слышны сильнее. Приходится смириться с дурацкой мелодией и даже начать подпевать. На часах — полдень. До совещания — всего сорок минут, и Чуя не надеется успеть. В лучшем случае он появится в офисе через полтора часа. В худшем — не появится вообще и получит знатных пиздюлей от Огая Мори. Чуя, если честно, понятия не имеет, как его угораздило устроиться в компанию Мори. Образование-то у него, в конце концов, никак не связано с торговлей. Просто отправил как-то наудачу резюме, а на следующий день позвонил секретарь Мори и сказал прийти на собеседование. Чуя пришёл. Споткнулся прямо на пороге. Витиевато выругался. Честно заявил, что в торговле понимает ровным счётом нихера. И его взяли. Не то чтобы он реально мечтал об этом, но в какой-то момент оказалось, что с дипломом по европейской литературе далеко не двинешься. Тем более компания Мори предлагала весьма неплохой доход: обзавестись машиной и снять квартиру в хорошем районе Чуя сумел всего за год. В то же самое время его бывшие одногруппники работали редакторами в крошечных издательствах или не работали вовсе. Жаловаться, пожалуй, не на что. Мори — сука невероятная, но зарплату переводит в баксах и не скупится на премиальные. И всё равно что-то не так. Чуя давно это заметил. При любом раскладе он остаётся в проигрыше: с восьми до восьми подыхает от скуки в своём кабинете и борется с чувством, что вот-вот должно случиться нечто важное. Масла в огонь подливает невесть откуда взявшаяся привычка вечерами бесцельно шататься по Йокогаме: то Чуя обнаружит себя у местного технического университета, с которым у него нет никаких контактов, то в каком-то отвратительном баре, то во дворе среди чужих домов с погасшими окнами. Наверное, сказывается напряжённый график. Когда работаешь двадцать четыре на семь, не особенно отдаёшь себе отчёт в происходящем вокруг. Иногда напрочь выпадаешь из реальности и не можешь заснуть, потому что в голове крутятся сраные сметы и данные по последним продажам. Они и что-то ещё. Чуя глубоко вдыхает. Надо бы взять отпуск, но само по себе слово «отпуск» вызывает у Мори, по его же утверждению, мигрень, причём такую сильную, что избавить от неё может лишь наблюдение за впахивающими без продыху сотрудниками. Что ж, придётся искать общий язык. Или попросту разнести всё в грёбаном офисе. Поток машин движется вперёд настолько медленно, что Чуе кажется, будто колёса намертво увязли в превратившемся в патоку асфальте. Люди проходят мимо по узкому тротуару, и на их лицах легко читается самое настоящее злорадство, потому что в такую погоду автомобиль, даже с отличным кондиционером, — всего-навсего дорогущий металлический ящик, который превосходно впитывает жар. Вдруг поток людей замирает. Кто-то кричит, кто-то показывает пальцами вверх, и Чуя на автомате вылетает из салона. Задирает голову. Щурится от охренительно яркого солнца. Ищет причину общей паники. Находит. Там, на плоской крыше соседнего здания в девять этажей, стоит человек. Стоит всего несколько мгновений. И камнем падает. Крики стихают, а затем взрываются в ушах Чуи вместе с бешеным пульсом. На асфальте, всего в десяти метрах от его ног, лежит что-то бесформенное. Бежевый (наверное) плащ — весь в крови, а под ним — тот, кого полиции будет сложно опознать. Девушки в летних платьицах инстинктивно пятятся назад. Двое мужчин торопливо ищут в карманах мобильный телефон. Пожилая женщина валится в обморок, и никто не успевает её поймать. Чуя напрочь забывает об оставленной на дороге машине и рывком бросается вперёд. Шансы выжить после такого падения чертовски малы. Их попросту нет. Но Чуя тяжело опускается на колени рядом с телом и пристально смотрит на перепачканные бордовым волосы. Он видит руку, белую-белую, изломанную под неестественным углом, и его начинает рвать. Рвёт дико, безудержно, горько, как никогда не рвало, и прямо под себя, прямо на вычищенные до блеска ботинки. Словно ещё чуть-чуть, и по-настоящему вывернет наизнанку. Чуя знает, что никакого совещания сегодня уже не будет. Ничего не будет. Потому что он вспоминает всё и даже больше (чем обыкновенный человек способен).5
Чуя просыпается, помня всё и точно зная, что он не сошёл с ума. Над головой не тот потолок, под которым он засыпал вчера. На секундочку, год, скорее всего, тоже не тот. Как и реальность в принципе. В конце концов, многие люди верят в перерождение. Чуя теперь верит сильнее них. У него перед глазами — несколько разрозненных фрагментов полетевших под откос жизней. Их объединяют лишь две константы: Йокогама и Дазай Осаму. Чёрт пойми, почему так происходит, но каждый раз Йокогама — его дом, а Дазай Осаму — человек, который появляется из ниоткуда и меняет всё. Дазай. Дазай. Дазай. Чуя крепко жмурится. Тёмные глаза. Насмешливый взгляд. Тонкая улыбка. Шрамы-шрамы-шрамы. Возможно, это и есть судьба. Одно не ясно: почему хитросплетения её нитей вдруг стали видны? Чуя понимает: он жил много раз, но никогда прошлое не возвращалось к нему. Сейчас же он может сказать наверняка, что в предыдущей жизни был брокером, который так и не доехал до совещания. До этого — студентом, который повстречал в баре литературного редактора с изрезанными руками. До этого — соседом голубого парня, страдавшего от затяжной депрессии. До — физиком, по уши втрескавшимся в преподавателя со своеобразным чувством юмора и диагнозом. Осталось разобраться, к чему оно всё. Почему вселенная вновь и вновь возвращает к точке, когда Дазая ещё можно спасти. Дазай, преподававший физику, умер в две тысячи двадцать пятом году. Дазай, редактировавший чужие тексты, покончил с собой в две тысячи двадцатом. С очаровательным голубым соседом всё было драматичнее. Чуя умер вместе с ним. Тем летом, когда они поехали на побережье, случилось цунами. Погибло много людей. Национальная трагедия. Спущенные флаги. Десять дней траура. Почему Чуя единственный, кто помнит? Вернее, почему Чуя единственный, кто начал вспоминать? Разве он должен? Разве это не противоречит всем законам мироустройства? Так или иначе, факт остаётся фактом. Время и пространство трещат по швам, и Чуя видит контрольные точки, от которых тянется разлом. (не было бы это разломом в сознании). Чуя поднимается с развороченной постели и наспех осматривает квартиру. Две комнаты. Жуткий бардак. Везде накурено. И — никаких следов чьего-то присутствия. Значит, в этом мире они с Дазаем или ещё не встретились, или попросту не дошли до каких-никаких отношений. Чтобы сразу отмести лишний вариант, Чуя проверяет телефонную книгу. Среди множества имён имени Дазая нет. Это — самое сложное. Йокогама огромная, и найти в ней кого-то просто так невозможно. Нельзя выйти на улицу и закричать что-то вроде «Эй, парень, которого я обязан спасти! Я — любовь всей твоей жизни, так что подожди немного, не кончай с собой и не суйся на побережье. Мне нужно спасти тебя». Во-первых, шансы закричать в правильном месте равны нулю. Во-вторых, даже если место будет верным, никто не откликнется. В-третьих, сердобольные прохожие быстро вызовут санитаров, и остаток этой жизни Чуя проведёт в психушке. Чуя садится на пол, подперев подбородок рукой, и снова осматривает книжные полки. Они пустые и пыльные. Выходит, здесь Чуя никогда не поступал на литературный и никогда не встречал редактора с изрезанными руками. Выходит, физиком Чуя тоже не был и не заключал спор на желание со своим преподавателем. Выходит, никаких зацепок. Чуя встаёт и на скорую руку готовит завтрак. В холодильнике почти нет продуктов, так что приходится проявить изобретательность (какую изобретательность нужно проявить, чтобы найти Дазая?). В планах на сегодня — разузнать всё об этом мире. От этого отталкиваться. В дверь звонят. Чуя нехотя поднимается с табурета и идёт в прихожую. Не глядя щёлкает замком и буквально замирает. На пороге… — Мама! — голос слабый и неестественно высокий. Во всех прошлых жизнях Чуи мама умирала, когда ему было четырнадцать. Всё время от одного и того же: переутомление отнимало остатки и без того слабого здоровья. Каждый грёбаный раз Чуя находил её мёртвой в постели. Каждый грёбаный раз Чуя стоял у могилы один. Каждый грёбаный раз… Это — фантастичнее вымысла, но Чуе уже нечему удивляться. Всё, что происходит, — за гранью человеческого понимания. И если Дазая Чуя встречает снова и снова, то почему он не может встретить маму? Он обнимает её, крепко прижимая к себе, и вдыхает запах, который всегда пропитывал их общую квартиру. Который мама оставляла после себя. Который отравлял Чую. — Чуя, — тон неожиданно холодный, практически враждебный, — ты опять? Узкая ладонь упирается Чуе в грудь, и он невольно отшатывается. Мама смотрит на него, сердито поджав губы и сведя тонкие брови к переносице. Мама смотрит на него так, как никогда не смотрела раньше. Вся её красота покрыта толстым слоем льда. — Ты опять за своё? — с нажимом повторяет она, грубо оттесняя остолбеневшего Чую плечом, и проскальзывает в квартиру. — Ты столько раз клялся, что больше не будешь… ты столько раз обещал! Три недели после клиники, и ты… — Что? — заторможено переспрашивает Чуя, проходя за мамой на кухню. Тяжёлые пакеты с грохотом опускаются на стол, и мама наконец-то оборачивается. Взгляд — острый нож, проходящий по касательной. — Ты ещё спрашиваешь? — шипит она сквозь зубы. — Ты знаешь, сколько я выложила за лечение? И если бы это в первый раз! Чуя растерянно тянется к маме, но она яростно отталкивает его руку и отходит назад. — О чём ты? — Прекрати притворяться! — вскрикивает мама. — Я нашла лучшего нарколога. Я нашла лучшую клинику. А ты… — она шумно выдыхает и касается кончиками пальцев висков. — Мы договаривались, что, если тебя потянет снова, — ты звонишь мне, и мы вместе поедем в клинику. Кто тебе притащил эту дрянь? Акутагава? Гин? Чуя оторопело опускается на табурет, едва не промахнувшись, и беспомощно открывает рот. Пытается сказать что-то, но понимает: в этом мире уже всё сделано. Он — сраный наркоман, испортивший жизнь собственной матери. Лечился. Судя по всему, не раз. Чуя попросту не верит, что так может быть. В единственном месте, где мама жива, он сделал всё, чтобы подвести её. Мама обессиленно падает на табурет напротив и роняет голову на руки. — Чуя, ты же сам понимаешь. Я надеюсь, что понимаешь. Ты видел, к чему это приводит. Ты видел. Я думала, смерть Дазая дала тебе понять, как всё это заканчивается… Чуя ничего больше не слышит.4
Чуя вновь просыпается. На этот раз — в больничном отделении и, как ни странно, даже не в качестве пациента. Он лежит, опустив голову на скрещенные на столе руки, и никак не может подняться. Мимо проходят другие студенты-практиканты, безостановочно жалуясь на извергов-врачей, и где-то за стеной монотонно гудит аппаратура. В коридоре туда-сюда снуют люди. Шум от пола и до потолка заполняет здание-муравейник. — Нет, — говорит кто-то за спиной Чуи. — Здесь нельзя работать. По крайней мере, пока отделением заведует Мори. С утра он полчаса выдрачивал Акутагаву из-за одной капельницы. Значит, Мори. Значит, Акутагава. Чуя не удивлён. Это — очередной скачок из одной реальности в другую. — Думаешь, Мори — худший? Он хотя бы объясняет, что делать, а Дазай просто стебётся. Сука. Чуя подрывается мгновенно. Он представляет, как это выглядит со стороны, но ему всё равно. — Опять заснул? — спрашивает миловидная девочка с учебником в руках. — Тебе вообще плевать на эту практику, да? У девочки глаза мёртвые. Кажется, её зовут Кёка. Иногда Чуя встречает её, иногда — нет. Получается, она не так важна. Она — не константа. — Где Дазай? — резко выпаливает Чуя. — Мне нужен Дазай. — Ты что, двинулся? — гоготнув, произносит совсем незнакомый парень. — Мы от него по всему отделению бегаем, а ты решил сам поискать? Ну что ж. Не хватает адреналина — загляни в регистратуру. Там как раз на него жалобу пишут. Кёка усмехается: — Он что, сказал пациенту, что смерть близко? — Типа того. Чуя не слышит, как кто-то называет его «сраным торчком», и со всех ног несётся по коридору. Вокруг мелькают лица пациентов: некоторые выглядят здоровыми, некоторые — не очень. Неважно. Важно, что Дазай сейчас здесь, и его час ещё не настал. Чуя видит высокую фигуру издалека. Дазай, вальяжно опираясь на стойку, смотрит куда-то в сторону, пока доведённая до белого каления женщина практически орёт ему в ухо. — Вы слышите? — истерично голосит она. — Вы будете уволены! — Да-да, — лениво отвечает Дазай и достаёт из кармана телефон. Чуя узнаёт эти руки: белые и изящные, без колец и часов. Если задрать рукав халата повыше — наверняка можно увидеть шрамы. Чуя помнит их все. В каждом мире. В каждом временном промежутке. У преподавателя физики они были короткие, но глубокие. У голубого соседа — прерывистые, пересекающиеся друг с другом. У литературного редактора — длинные, нанесённые тупым канцелярским ножом. У парня, который прыгнул с крыши, и у парня, который умер от передоза… неизвестно. Чуя подлетает пулей, не обращая внимания на окружающих людей, и выдыхает: — Дазай! Дазай медленно оборачивается и глумливо приподнимает брови. Что ж, это всегда начинается так. С чего-то нелепого. С чего-то случайного. И — с такого взгляда. — Во-первых, доктор Дазай. Во-вторых, я занят. В-третьих, вы сейчас отделение мыть должны. Если запутались, потерялись, что угодно — посмотрите график. Или вы всё-таки серьёзно нацелены на получение худших баллов за практику? Чуя не знает, как себя вести. Понимает, что рассказывать бессмысленно (в конце концов, психиатричка, если здесь всё на своих местах, находится всего через улицу отсюда). Понимает, что никто не станет слушать эти бредни. Понимает, что… У Дазая глаза тёмные и насмешливые. Чуя не может перестать смотреть в них. Он, наверное, делал это часто. Чаще, чем позволялось. Реже, чем было нужно. Во всех чёртовых мирах, от которых голова идёт кругом. Дазаю, наверное, чуть за тридцать. Лицо всё такое же красивое, но — определённо — взрослое и уставшее. Морщинки в уголках глаз. Заострившиеся черты. Зачёсанные назад волосы. Чуя не встречал никого прекраснее. Он задерживает дыхание. Он прикусывает язык. Он щиплет себя за предплечье. Дазай усмехается недобро. — То ли вы, Накахара, от безделья уже совсем одурели, — продолжает он. — То ли вы наконец-то взялись за ум и начали что-то учить, но перестарались. Вы знаете, мозг тоже нужно тренировать, иначе от резкой нагрузки его закоротит. Женщина, оторопевшая от наглости Дазая, снова разражается дикими воплями и угрозами дойти до администрации (всем поебать). Из коридора выплывает Мори, на ходу прикрепляя к халату бейджик, и зло косится на Чую. Очевидно, сейчас самое время сматываться, но Чуя не может пошевелиться. Он стоит как вкопанный, и кулак, который Мори едва заметно показывает ему, не производит должного впечатления. — Накахара, — бросает Мори, подойдя к стойке, — вернитесь к своим обязанностям. Вы, Осаму, тоже, — добавляет он, — но чтобы через час были у меня в кабинете. Дазай картинно закатывает глаза и вальяжно закидывает руку на плечо Чуе. — Не хотите, чтобы вас расчленили прямо тут, — шепчет он, настойчиво утягивая Чую прочь, — идёмте со мной. Забавно, но от Дазая пахнет одинаково. Кем бы он не работал, его собственный запах сохраняется. Чуя вдыхает глубоко, стараясь найти отличия, и их попросту нет. Константа. Дазай ведёт его в свой кабинет и, закрыв дверь, усаживает на маленький диванчик. — Вы, Накахара, однажды допроситесь, — заявляет Дазай, усевшись на край стола. — В отделении от вас толку ноль. С другими практикантами грызётесь. Вчера — чуть ли не до драки. И вообще… будь моя воля — отправил бы вас на анализы. Ваше поведение наводит на мысли если не о наркотиках, то о тяжёлых препаратах — точно. Не в этой жизни, думает Чуя, в предыдущей. Мамино лицо мгновенно всплывает в памяти. — Я вас не знаю, но вы явно в каком-то, простите, глубоком дерьме. Чуя усмехается невесело. Дазай не знает его. А он Дазая знает. Дазая как своего преподавателя физики. Дазая как своего придурочного соседа. Дазая как разочарованного в жизни литературного редактора. Как самоубийцу на улице. Как безнадёжного наркомана. Как возлюбленного. Первого и последнего. Извечного. Чуя любит его от луны и обратно. Чуя никогда его не спасает. Наверное, в этом вся суть. Дазай наливает ему крепкий кофе, по качеству здорово отстающий от того, что Чуя сам когда-то принёс в качестве извинений, но вместе с тем гораздо более нужный. Уставший мозг отказывается воспринимать информацию и анализировать её. В груди гадко теснит. Сердце частит. Сегодня Дазай может умереть. Или завтра. Или послезавтра. В любой день. И не факт, что Чуя сумеет предотвратить трагедию. — Знаете, — говорит Дазай, — выглядите ужасно. Я, если что, этого не позволяю практикантам, но прилягте-ка здесь. Я разбужу вас в конце смены. Мало того что вы криворукий, так ещё и измотанный. Мне такие в отделении не нужны. Чуя смотрит на Дазая, и тот, подойдя ближе, с силой толкает его на диван. Дазай кажется физически слабым, но Чуя не способен сопротивляться. Он сворачивается, подтянув ноги к груди, и бездумно пялится в сраное никуда. По крайней мере, здесь у него есть шанс. Возможно, один из миллиона, но всё же — шанс. За пару часов сна ничего не должно произойти. Если только на больницу не рухнет метеорит. Дазай собирает бумаги со стола, при этом умудряясь привести всё в ещё больший беспорядок, и с присущей ему ехидностью желает Чуе сладких снов. Да-да, на рабочем месте. Да-да, пока другие студенты впахивают за него. Да-да, на глазах у ответственного за его практику. Да-да, нужно стыдиться этого. — Кого-то вы мне напоминаете, Накахара, — перед самым уходом говорит Дазай. — Наверное, дело в том, что все убеждённые бездельники очень похожи между собой. — И миры тоже похожи. — Что? — Ничего. Чуя вырубается быстрее, чем успевает представить, как всё снова полетит к ебеням.
