Песок и бор

Песок и бор. Легко, просто, как будто он всегда это знал. Будто цифры были у Валерия в голове с того момента, как он только приехал в Чернобыль. Ни расчетов, ни оценок, ни ошибок. Пять тысяч тонн песка и бора. В отчетах сказано не все. Данные, факты, написанные на бумаге, обезличены, перекручены до такой степени, что превращаются в соответствующие требованиям партии. Иногда Щербине хотелось, чтобы жизнь была такой же простой.

***

В комнате царил хаос. Бумаги на бумагах, на столе, на комоде, на полу. Каждая горизонтальная поверхность была завалена бесчисленными уравнениями, отчетами, графиками и данными. Плотное облако дыма заполняло комнату, словно туман над болотом. Профессор был не самым чистоплотным человеком, но такой уровень хаоса был слишком даже для него. Борис рискнул войти в комнату, обходя беспорядок и с трудом находя единственную не загроможденную часть жуткого на вид оранжевого ковра. Легасов нашелся там же. Сидящий на стуле возле окна, в котором виднелось свинцовое серое небо. В руке у него тлела сигарета. — Вам нужно проветриться, — сказал Борис, с трудом приоткрывая неподдающееся окно. — Знаете, как я получил эту должность? Вопрос застал Бориса врасплох. Он вообще-то думал, что Легасов с ним не будет разговаривать. Даже за это время Щербина научился читать его настроение, как свежую газету. Сегодня это был «транс» — Легасов в такие моменты думал исключительно о своей физике и своей математике. Да, именно «своих» — потому что Борис в этом ничего не понимал. Настоящее пространство абстракций, столь же завораживающее, сколь и таинственное. — Я ставил палки в колеса своим коллегам. Использовал их религиозные убеждения и цвет кожи против них. Чтобы они не занимали важные посты. Я убедил себя, что справлюсь лучше. Буду более продуктивным, более… соответствующим требованиям партии. — У нас нет на это времени, — резко оборвал его Борис, понимая, к чему ведет это внезапное признание. И ему это не понравилось. — Я не могу найти способ остановить распространение радиации, не могу потушить пожар. Я рассчитал вес, материалы, всевозможные варианты… радиация обойдет их все. — У нас нет на это времени… — Борис, я не могу. У меня не выйдет. Это больше, чем я… Забытая сигарета, мелкая дрожь по спине Легасова — как отражение того, что происходило в его голове. Взрыв, который он едва мог сдержать. Борис с силой ударил кулаком по столу. Легасов вздрогнул, будто ударили его. — Не по имени! Если говорите такое — не по имени! Гнев будто снес плотину, словно прилив. Прилив из смеси беспомощности, усталости, боли и отчаяния. Гнев, направленный не на профессора, а на положение, в котором они оказались по воле проклятой судьбы. — Такое, — сказал Борис. Может, потому, что не смог найти нужное слово. Или, может быть, потому, что он его нашел, но не осмелился произнести вслух. Потому что «такое» было равносильно капитуляции. Равносильно признанию поражения, прекращению борьбы. Оставлению его одного во всем этом безумии. Эта мысль была невыносима. — Вы решите проблему. Решите, потому что вы здесь один. Вы решите ее, потому что никто другой не сможет. Ярость уступила место ледяному спокойствию. Слова Бориса не звучали как просьба. Это был приказ. Знай Легасов его раньше, он бы понял больше. Увидел бы дальше партийной пропаганды. Долг превыше всего. Конечно, он мог заметить в Борисе намеки. Блеск в глазах, жесткую линию челюсти. Товарищу Щербине ничего никогда не мешало навязывать свою волю. Приказы слетали с его губ естественно, даже обыденно. Так и должно быть. Он мог повысить голос, внушать уважение и трепет одной позой или взглядом. Но этого чувства у него раньше никогда не было. Раньше. До пятнадцати тысяч рентген. В его голове снова и снова звучат реальные цифры. Слова «Хиросима», «пули», «яд» и «смерть» возникают в мозгу каждый раз, когда он пытается думать. Профессор Легасов был единственным, кто знал об опасности с самого начала. Если он не сможет найти решение — они все обречены. — Я буду здесь. Пока вы не решите проблему. Борис расчистил кресло от бумаг и сел, потом взял первый попавшийся отчет и начал читать. Разговор для него закончился. Легасов смотрел на него, будто не знал, что делать. Наконец с него спало оцепенение, и он вернулся к работе. Борис украдкой следил за ним, прикрывшись бумагами. Вот так. Молодец. Минуты превратились в часы. Вскоре стемнело, пришлось включить свет. Легасов делал пометки, стирал их, пересчитывал, щелкал калькулятором. Борис время от времени поглядывал на него. Когда совсем стемнело, он без всяких просьб со стороны профессора заказал ужин. Они ели молча. Консервы, лишенные вкуса и запаха. Досадно. — Я разберусь с этим, — зачем-то сказал Борис. Профессор еду никак не прокомментировал. Только механически жевал, гоняя в голове подсчеты. А потом вдруг удивленно уставился на Бориса. — Я разберусь, — повторил он, и на мгновение фраза будто потеряла свое первоначальное значение и приобрела другое. Большее, всеобъемлющее. Борис точно не знал, как именно будет разбираться, но… разберется. И тут впервые с момента их приезда в Припять на лице Валерия Легасова мелькнула улыбка.