Песок и бор

Он жил воспоминаниями. Это самое точное описание жизни Бориса после смерти Валерия. Его смерть оставила тяжелую, но… терпимую боль. Она не разорвала Бориса. Не располосовала сердце настолько, чтобы захотелось раз и навсегда покончить со всем этим. Нет. Смерть Валеры была неизбежным следствием цепи событий. Борис это видел. Он почувствовал это во время первой эмоциональной вспышки. Тогда, в день песка и бора. Он знал, что жизнь Валеры закончится именно так. Это уверенность сумела заглушить боль от этой новости настолько, что осталась лишь рана. Рана, от которой он будет медленно истекать кровью в абсурдно долгой агонии. Борис хотел бы, чтобы известие о смерти Валерия убило его. Жизнь еще никогда не была такой поэтичной.

***

— Куда ты? Валерий остановился на полпути к выходу. Прошло несколько секунд с того момента, как они закончили разбираться со своими чувствами на диване, и его ногу все еще покалывало от ощущения тяжелой ладони Бориса. — Уже поздно. Надо поспать. — Спи со мной. Лицо Валерия стало как с картинки. А нервный взгляд метнулся к двери. — Смена кончилась. А сменному офицеру нужно полчаса, чтобы принять вахту и дойти до нас. Спи здесь. Со мной. Выражение лица Валерия менялось с растерянности на недоумение, с недоверия на надежду. А Борис все это время смотрел ему прямо в глаза. — Хорошо. Я просто… хм. Борис улыбнулся. Тот страстный порыв, испытанный несколько минут назад, остался далеко позади. Человек перед ним не был тем ненасытным существом, которое мелькнуло перед Борисом во время поцелуя. Внезапно Валерий снова стал скромным, застенчивым. Эти резкие контрасты впечатляли. Валерий был полон противоречий. Борис уже лег, когда скрипнула дверь и появился Валерий. На нем была фланелевая пижама с нелепым рисунком, на размер больше нужного, рукава были слишком длинными. Борис поднял бровь, но ничего не сказал. Валерий уже не раз доказал, что мода — не его конек. Вскоре Валерий оказался рядом. Сел на край постели, разулся, положил очки на тумбочку и скользнул под одеяло, двигаясь неестественно медленно и четко. Борис чувствовал нервозность, липкой пленкой расползающуюся по телу, но точно не знал, что с ней делать. Несколько минут они оба смотрели в потолок в неловком молчании. Никто из них не сделал ни единого движения, намекающего на сон, словно ожидая движения с противоположной стороны. Наконец Борис, привыкший брать бразды правления в свои руки в любой ситуации, решился заговорить. — Я не знаю, как это делается. Валерий знал, что «это» относится не только к отношениям между двумя мужчинами, но и к чему-то большему. Это был конкретный вопрос об их отношениях. Как любить друг друга в СССР, когда КГБ дышит им в затылок? Как любить друг друга на пороге ядерной катастрофы? Как любить друг друга с уверенностью в неминуемой смерти?  — Я тоже. Валерий вздохнул. Вдруг все вопросы стали слишком сложными. Безумие. То, что они делают — безумие, полнейшее. Не только в том, что касается их, но и... — Ты храпишь? Неожиданный вопрос вырвал Валерия из мыслей. — Что? — Я не храплю, — с непонятной гордостью сказал Борис. — А ты? — Не знаю точно, — признался он, слегка покраснев. На этот вопрос Валерий тоже не мог ответить. У него никогда не было достаточно длительных отношений, чтобы партнер узнал, храпит ли он. В его возрасте эта мысль была столь же невероятной, сколь и удручающей. — Ну, тогда посмотрим, — подытожил Борис. Затем он выключил ночник и лег на подушку. Он чертовски вымотался. Из-за шевелений он вдруг почувствовал, что касается Валерия ногой и боком. Борис всмотрелся в его лицо, прежде чем закрыть глаза. Нормально? В ответ — крошечный кивок. За завтраком на лице Валерия появилась странная улыбка. — Что? Валерий ответил не сразу, что лишь усилило интригу. Он редко шутил, поэтому само по себе такое поведение было непривычным. Только когда офицеры встали из-за стола, Валерий пояснил: — Ты храпишь.

***

Это воспоминание заставило Бориса встать с постели и позавтракать. Воспоминание было несущественным, но счастливым. Невинным, может быть. Улыбка Валеры все еще была живой в его сознании. Его рот, вечно искривленный, словно ломаная линия, когда Валера приподнимал уголки губ, изображая улыбку. Это была странная гримаса, будто выражение его лица извинялось за свое существование. Борис это заметил. Как и другие детали. Веснушки, например. Валера весь был в веснушках. Да, это было прекрасно. Это воспоминание достаточно сильное, чтобы дать ему сил выйти из дома и пойти на «пародию на работу». Да, он продолжал выполнять свои партийные функции. Но после выступления Валеры Борис не мог приблизиться ни к чему, что имело отношение к Чернобылю. Парадоксально, но ему стало легче. Так Борису больше нравилось. Ему не нравились воспоминания о катастрофе. Он предпочитал верить, что их отношения с Валерой случились в параллельной вселенной, где не было трагедии.

***

Они спорили. Без прежней враждебности, без желания друг друга уничтожить. Но они ругались. Иногда не по разу. Повышали голос, оскорбляли друг друга. Хлопали дверями под нервными взглядами солдат. Валерий никогда не стал бы правильным членом партии. Его захлестывали эмоции, это было слишком заметно. Его знания и своего рода чистота были единственным, что спасло Валерия от попадания в лапы КГБ. Но это не имело значения. В этом и состояла работа Бориса. Защитить Валерия от него самого, защитить их работу в Чернобыле. Борису приходилось быть достаточно сильным, чтобы отстаивать их обоих. И чтобы Валерий это понимал… Он вошел в комнату, намереваясь продолжить разговор. Он устал повторять одно и то же. Валерий не понимал, что слова «безумие», «срочная эвакуация» и «неминуемая катастрофа» нельзя написать в докладе. Никто всерьез такой текст не воспримет. Валерий не понимал бюрократических ограничений, углов, цепочек… Валерий набросился на него, как только за Борисом закрылась дверь. Но встретили его не кулаки и упреки, а губы, руки… смесь отчаяния и неловкости направляла Валерия. Это будто было на уровне инстинктов. До того момента Борис понятия не имел, как сильно ему это нужно. Что понять можно телом, а не словами. В тот день они создали нечто уникальное. В своих отношениях они нашли пространство, где могли справиться с тем, что, по словам Валерия, никогда не случалось в истории человечества. Пространство столь хрупкое, что поддерживалось их силой, мужеством, надеждой и волей. Пространство для них обоих. В тот день Борис узнал, что у Валерия вся кожа в мелких веснушках. В тот день Валерий стал Валерой. В тот день Борис открыл для себя, «как это делать». В тот день они начали прощаться.

***

Борис вошел в здание правительства, помня тепло Валеры, все еще живущее в его памяти. Он умрет. Конечно, умрет. Депрессия объединит силы с радиацией, и они обе сведут его в могилу. В этом он не сомневался. Борис просто хотел, чтобы это случилось как можно быстрее.