Темный дворецкий: Искаженная реальность

Возвращение в поместье после истории с виконтом Чембером было мрачным. Лондон, пропитанный страхом перед Потрошителем, давил на плечи невидимой тяжестью. Сиэль, казалось, ушел в себя еще глубже, а уроки с Себастьяном стали жестче, требовательнее. Моя встреча с Гробовщиком, однако, оставалась теплым пятном в этой серости. Иногда я ловила себя на том, что перебираю в пальцах деревянного ворона, и странное успокоение разливалось по душе. Он видел. Он знал. И он не считал меня угрозой или аномалией, достойной лишь изучения или уничтожения. Это было… по-человечески. Что довольно иронично, учитывая его род занятий. Однажды вечером, когда я пыталась освоить очередную сложную французскую артикуляцию, в особняк ворвалась, как всегда, Анджелина Даллес. Ее алое платье казалось криком в тишине библиотеки, где Сиэль расставлял шахматные фигуры. — Сиэль, дорогой! Уделишь тете минутку? — ее голос звенел, но в глазах, пристально смотрящих на мальчика, читалась тревога. Себастьян, словно тень, растворился, чтобы принести чай. Я же, сделав вид, что углубилась в книгу по этикету, осталась в кресле у камина, став невольной свидетельницей разговора. Игра в шахматы между ними была тихой, напряженной. Кликанье фигурок звучало как выстрелы. — Ты должен остановиться, Сиэль, — наконец проговорила Анджелина, отодвигая от себя чашку. Ее игривость испарилась, осталась только усталая серьезность. — Оставить эту роль Сторожевого пса. Оставить эту… месть. Это не вернет тебе родителей. Сиэль не поднял глаз с доски, его пальчик передвинул коня. — Вы ошибаетесь, тетя. Я не ищу воскрешения. Я хочу, чтобы они почувствовали. Чтобы каждый предатель, каждый виновник их смерти и моего… положения, ощутил ту же боль, тот же ужас, ту же беспомощность. По капле. По крупице. Пока их мир не рассыплется в прах, как рассыпался мой. Его голос был холодным, ровным, без дрожи. От этих слов у меня похолодело внутри. Это была не ярость ребенка. Это была холодная, выверенная доктрина возмездия взрослого, запертого в теле мальчика. Анджелина смотрела на него с болью и бессилием. Их разговор зашел в тупик. Позже, когда Себастьян провожал ее к выходу, я уловила обрывки ее тихой, отчаянной просьбы у двери: «…присмотри за ним, пожалуйста. Он… он так похож на Винсента, но в нем столько тьмы…» Той же ночью, лежа в постели, я услышала тихие шаги в коридоре и приглушенные голоса из спальни Сиэля. Не выдержав, я накинула халат и краем глаза заглянула в полуоткрытую дверь. Они с Себастьяном обсуждали дело. — Чембер был единственным логичным подозреваемым. Но последнее убийство снимает с него все обвинения, — говорил Сиэль, стоя у окна. — Повторная проверка списка не дала результатов, молодой господин, — ответил Себастьян. — Все алиби железны. — Значит, мы ищем не того. Или не так. — Сиэль обернулся, и его взгляд упал на случайно оставленную на столике газету с заметками о госпитале. Что-то щелкнуло в его глазах. — Себастьян. Ты расследовал в точности так, как я приказывал? — Всегда, сэр. — Хорошо. Тогда завтра мы проверим кое-что… за пределами списка. На следующую ночь мы снова были в Лондоне, затаившись в вонючем переулке Уайтчепела напротив неприметного дома. Я настаивала на том, чтобы поехать с ними — мои знания могли пригодиться, а Себастьян, после недолгого молчаливого спора взглядами с Сиэлем, согласился, поставив условием мое полное послушание. Мы ждали. Воздух был густым от сырости и страха. И вдруг из дома донеслась музыка. Сначала тихая, потом нарастающая — бешеная, виртуозная колоратура арии Царицы Ночи из «Волшебной флейты». Ледышка скользнула по моему позвоночнику. Я помнила эту сцену. И от этого было в тысячу раз страшнее. За музыкой послышались звуки борьбы, заглушённый крик женщины. Сиэль нахмурился. — Как? Мы не видели, чтобы кто-то входил. Он рванулся к двери, Себастьян — за ним. Я последовала, сердце колотясь где-то в горле. Сиэль распахнул дверь… И на его бледную щеку упала алая капля. За его спиной я увидела кошмар: женщина, привязанная к стулу, в луже собственной крови, ее губы грубо, почти карикатурно, намазаны красной краской. На столе рядом блестел набор медицинских инструментов. Музыка гремела, заполняя ужасом маленькую комнату. — Не смотрите, — тихо, но повелительно проговорил Себастьян, заслоняя Сиэля и меня от вида и мягко, но неумолимо отводя нас назад. И тут из двери, будто из ниоткуда, выскочил Грелль Сатклифф, весь в наигранной панике. — Крики! Я слышал крики! Я как раз патрулировал округу! Но фарс длился недолго. Себастьян, не меняя ледяного выражения, признал мастерство жнеца в мимикрии. И тогда Грелль сбросил маску — буквально. Его форма слуги распалась, сменившись кроваво-красным мундиром жнеца и безумной, влюбленной улыбкой, обращенной к Себастьяну. Он болтал, заигрывал, признавался, что все это — игра ради «мадам Красной». И тогда из дома вышла она сама — Анджелина Даллес. На ее белых перчатках алели пятна, но ее лицо было спокойно, почти отрешенно. Сиэль не выглядел удивленным. Он холодно изложил свою догадку: Джек Потрошитель — не один человек. Это двое. Тот, кто вносил имена в список пациенток госпиталя (Анджелина), и тот, кто мог незаметно проходить сквозь стены и наносить удары (Грелль). Они ждали у дома последней живой женщины из того самого списка. Что последовало дальше, было кошмаром, разыгранным в темпе безумной оперы. Грелль с косой, сверкающей в лунном свете, набросился на Сиэля. Себастьян, конечно, парировал. Звук металла о металл звенел в ночи. Грелль восторгался «прекрасным алым», который прольет из моего дворецкого, а Себастьян брезгливо отчитывал его за нарушение всех мыслимых правил. — Себастьян, — прозвучал четкий, не терпящий возражений голос Сиэля. — Избавься от Джека Потрошителя. От обоих. Бой возобновился с новой силой. Грелль, играя, прижал Себастьяна к стене. И в этот момент Анджелина, с искаженным болью и ненавистью лицом, бросилась на Сиэля с тем самым медицинским ножом в руке. — Почему?! — крикнул ей Сиэль, отступая. — Ты же врач! Зачем ты это делала?! — Такой сопляк, как ты, все равно не поймет! — прошипела она. Все произошло за мгновение. Себастьян, увидев нож, направленный в своего господина, рванулся, подставив спину под удар косы Грелля. Но Сиэль закричал: — Нет! Ее не убивать! И Анджелина замерла. Нож выпал из ее ослабевших пальц. Глядя в лицо Сиэля, она увидела не его, а его отца — Винсента. Любовь, ненависть, отчаяние — все смешалось в ее глазах. Она не смогла. — Разочаровала, мадам Красная, — прозвучал печальный голос Грелля. И его коса, сверкнув, вошла ей в грудь. Тишина. Опера закончилась. Из раны Анджелины, вместо крови, поползла, разматываясь, кинопленка ее воспоминаний. Мы все, завороженные, смотрели, как проносилась ее жизнь: ненависть к своим рыжим волосам, слова Винсента о цвете ликариса, любовь, замужество, страшная потеря мужа и нерожденного ребенка, огонь в поместье Фантомхайв… и затем — госпиталь, женщины, желавшие избавиться от того, чего она сама была лишена. Нож. Красная краска. И шепот жнеца в красном пальто, нашедшего в ее «искусстве» родственную душу. Пленка закончилась. Грелль, с почти нежностью, снял с бездыханного тела Анджелины ее алое пальто и накинул на свои плечи. — Мое трофейное одеяние, — прошептал он. — Себастьян, — напомнил Сиэль, и голос его был пустым, усталым. — Приказ не исполнен. Джек Потрошитель еще жив. Грелль обернулся, его улыбка стала оскалом. — Охо-хо! Продолжаем наше свидание, мой ненаглядный демон? Но прежде чем они снова скрестили оружие, я не выдержала. Я шагнула вперед, между ними, глядя не на Грелля, а на Сиэля. — Подожди. Один вопрос. Господин Сатклифф, — обратилась я к жнецу, заставляя голос не дрожать. — Вы сказали, что любите красный цвет. Цвет жизни, страсти, крови. Но вы забрали жизнь у той, кто, наконец, снова полюбила этот цвет. Разве это не противоречит вашей… эстетике? Грелль замер, его стеклянный взгляд устремился на меня. Казалось, он впервые действительно увидел меня. — О-о-о? Маленькая птичка из поместья осмеливается щебетать? — он склонил голову. — Но какой интересный вопрос. Вы правы. Это трагедия. Но самая прекрасная краска — та, что смешана с тенью утраты. Ее алое пальто на мне — это память. Грустная, но прекрасная. Как последний аккорд в арии. Это был безумный, извращенный ответ. Но он был искренним в своем безумии. — Значит, вы признаете ее смерть как потерю. Как нечто, придавшее глубины вашему «искусству». Так, может, на этом стоит остановиться? — я знала, что рискую, но не могла молчать. Эта бессмысленная бойня, эта цепь смертей… — Продолжение лишь обесценит этот «последний аккорд». Сделает его… заурядным повторением. Наступила тишина. Даже Себастьян смотрел на меня с непрочитаемым выражением. Грелль задумался, постукивая лезвием косы по асфальту. — Заурядным… — протянул он. — Нет, этого я не потерплю. Мое искусство должно быть уникальным! И тогда Сиэль, не меняя выражения, сказал: — Себастьян. Не убивай его. Сломай его косу. Пусть унесет свое «искусство» и память об «аккорде». И больше не появляется в моем Лондоне. Это был не приказ уничтожить, а приказ изгнать. Более тонкий, более болезненный для того, чья суть — собирать души. Глаза Грелля расширились от обиды и потрясения. Себастьян же, с легкой, почти благодарной мне улыбкой (или мне это показалось?), двинулся вперед. Схватка была короткой и сокрушительной. Не для того, чтобы убить, а чтобы сломать орудие убийства. Звук ломающегося древка косы прозвучал горько и окончательно. Грелль, с обломком в руках, смотрел на него с таким недоумением и болью, как будто ему отрубили руку. — Уходи, — сказал Себастьян мягко, но так, что слова повисли в воздухе ледяными клинками. — И больше не играй в Потрошителя. Это скучная, безвкусная пьеса. Грелль, не сказав больше ни слова, обернулся и растворился в ночи, его алое пальто мелькнуло в конце переулка и исчезло. Мы стояли втроем среди тишины, пришедшей на смену музыке и лязгу металла. От дома все еще тянуло медным запахом крови. Сиэль смотрел на тело Анджелины, и в его глазах не было торжества. Была пустота и какая-то детская, бесконечная усталость. — Она так и не поняла, — тихо произнес он, больше сам для себя. — Что я выжил не вместо отца. Я выжил, чтобы стать им. И закончить то, что он не успел. Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Себастьян жестом пригласил меня следовать, его взгляд на мне был долгим и оценивающим. — Ваше вмешательство, леди Мария, было… неожиданно тактично, — заметил он, когда мы шли к экипажу. — Вы обратились не к его разуму, которого нет, а к его болезненному тщеславию. Интересный ход. — Я просто не хотела, чтобы еще кто-то погиб сегодня, — честно ответила я, чувствуя, как дрожь наконец накрывает меня с головой. — Даже он. В его безумии есть… своя правда. Своя боль. Себастьян ничего не ответил. Но когда он помогал мне подняться в экипаж, где уже сидел, уставленно прислонившись к окну, Сиэль, его рука на моей перчатке задержалась на долю секунды дольше, чем того требовала простая вежливость. Дорогой обратно мы молчали. В кармане я сжимала деревянного ворона Гробовщика. Сегодня я увидела самую темную изнанку этого мира. Но также увидела, что даже в самом жестоком сценарии есть место для иного выбора. Для слова, сказанного вовремя. Для сострадания, обращенного даже к палачу. Я посмотрела на Сиэля. Он дремал, его лицо в свете фонарей выглядело хрупким и беззащитным. Он приказал сломать косу, а не убить. Маленькая, но победа человечности над холодной логикой мести. И я поняла, что мое место здесь — не просто как знающего зрителя. А как того, кто может, рискуя, подсказать иной ход. Даже в самой мрачной игре теней и обещаний.

***

В последующие дни после событий с Джеком Потрошителем в поместье воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Гибель Анджелины Даллес, пусть и случившаяся от руки ее же сообщника, оставила горький осадок. Сиэль еще глубже ушел в себя, а его занятия с Себастьяном стали тише, методичнее, как будто они оба пытались механической работой заглушить отголоски той ночи. Я же, благодаря своей неожиданной реплике, обращенной к Греллю, оказалась в новой роли. Сиэль больше не видел во мне просто странную «гостью» или ученицу. В его холодном, оценивающем взгляде появилось тень уважения — не к моим знаниям (которые он по-прежнему считал ненадежным источником), а к моей способности действовать в критический момент. К моей… полезности. Однажды утром за завтраком он, не глядя на меня, произнес: — Сегодня у нас визит в аптеку «Кроу». Будете сопровождать в роли моей кузины, проявляющей интерес к фармацевтике. Ваша задача — отвлечь внимание владельца, пока Себастьян проведет осмотр задних помещений. Я подняла глаза от тарелки, встречая его взгляд. Это был не просто приказ. Это была первая настоящая оперативная задача. — Понимаю. Чем именно я должна его отвлекать? — Поговорите о лекарственных травах. Или о качестве английской соли. Проявите легкомысленное любопытство светской дамы, — уточнил Себастьян, доливая чай в мою чашку. — Главное — удержать его взгляд и разговор на себе не менее десяти минут. — Я постараюсь, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробегает смесь волнения и страха. Аптека «Кроу» оказалась мрачным, пыльным заведением в неблагополучном районе. Воздух в ней был густым от запахов сушеных трав, химикатов и чего-то сладковато-приторного. За прилавком стоял тощий, нервный человек в испачканном халате — мистер Арнольд. Когда мы вошли, его глаза беспокойно забегали. Сиэль, играя роль болезненного молодого аристократа, попросил некое редкое снадобье «для укрепления духа». Пока Себастьян с показной серьезностью расспрашивал о ингредиентах, я, следуя плану, подошла к витрине с образцами трав. — Боже мой, сколько всего! — воскликнула я самым легкомысленным тоном, какому меня учили на уроках этикета. — Скажите, мистер Арнольд, а это что за очаровательные красные ягодки? Неужели они лечебные? Аптекарь, отвлекаясь от подозрительного дворецкого, перевел взгляд на меня. — Э-это беладонна, мадам. Сильнейший яд. Не для… светских бесед. — Яд? Как интригующе! — я сделала круглые глаза, беря в руки кулон (настоящий, подаренный Мэйлин для образа). — А правда, что каплей такого яда дамы в прошлом веке расширяли зрачки для красоты? Это же должно было быть ужасно опасно! Я завела пространный, наивный и слегка глуповатый разговор о средневековой косметике, ядах в истории и «ужасно интересных» рецептах из старой книги, которую «видела у бабушки». Мистер Арнольд, сначала раздраженный, постепенно втянулся, пытаясь то ли блеснуть знаниями, то ли поскорее отвязаться от надоедливой клиентки. Он поправлял очки, горячо спорил о дозировках, совершенно забыв о дворецком, который бесшумно исчез в глубине заведения. Ровно через десять минут Себастьян так же бесшумно вернулся на свое место за спиной Сиэля, едва заметно кивнув. Моя миссия была выполнена. Позже, в экипаже, Себастьян доложил: — В задней комнате найдены упаковки с опиумом и переписка, указывающая на связи с бандой контрабандистов. Доказательства собраны. Сиэль кивнул, глядя в окно. — Хорошо. Отправим все в Скотленд-Ярд анонимно. Ваша игра была убедительна, Мария, — он бросил на меня короткий взгляд. — Легкомыслие — порой отличная маскировка. Это было высшей похвалой. Я поняла свою новую роль: я не была бойцом, как Себастьян, и не была стратегом, как Сиэль. Я была… отвлекающим маневром. Дипломатом. Тем, кто мог войти туда, куда они не могли, задать вопросы, которые им было бы странно задавать. Моя «инаковость», мое положение светской дамы без прошлого становилось инструментом. В следующий раз мои навыки пригодились на светском рауте, куда мы отправились, чтобы получить доступ к частной библиотеке одного лорда, подозреваемого в шпионаже. Пока Сиэль вел тонкую беседу с хозяином о политике, а Себастьян неотступно следовал за ним, я завела оживленную беседу с женой лорда — скучающей дамой, обожавшей сплетни и новинки моды. — Дорогая леди Хартвиг, а правда, что в вашей библиотеке хранится первое издание Чосера? — спросила я, сияя наигранным восхищением. — Мой покойный отец (вымышленный, конечно) так мечтал его увидеть! Это же часть нашего национального достояния! Польщенная дама, радуясь возможности похвастаться, лично повела меня в библиотеку, болтая без умолку о редких фолиантах. Это дало Себастьяну, следовавшему за нами как «вежливый слуга», возможность незаметно осмотреть кабинет лорда, примыкающий к книжному залу, и снять копии с нескольких компрометирующих документов. Моя роль была не в том, чтобы изменить историю. Она была в том, чтобы вписаться в нее, стать еще одной тенью на шахматной доске Сиэля, движущейся именно так, как нужно для его плана. Я не предотвращала события, которые помнила, но я могла сделать так, чтобы расследования проходили чуть быстрее, чуть безопаснее для него. Однажды вечером, после успешного завершения дела с контрабандистами оружия, мы сидели в кабинете Сиэля. Он подвел итоги, а потом неожиданно спросил: — Вы знали, что сегодняшний лорд Кристофер — педофил и наживается на детском труде в своих шахтах? Меня передернуло. Я знала. Из воспоминаний о сюжете. Но я также знала, что его разоблачат и арестуют позже, в другой серии. — Я… догадывалась, что он нечист на руку, — осторожно ответила я. — Но не сказали. Почему? Я встретилась с его пронзительным взглядом. — Потому что у вас уже был план. И мои «догадки» могли его нарушить. Моя роль — помогать в рамках вашего плана, а не диктовать свой, основываясь на… смутных предчувствиях. Он долго смотрел на меня, а потом кивнул, удовлетворенный. — Правильно. История должна идти своим чередом. Но скорость и эффективность — в наших руках. Себастьян, молча наблюдавший за этим диалогом, подал мне чашку чая. В его движении была почти невидимая легкость. Он, как и Сиэль, принял мое новое место в их странном симбиозе. Я была полезным инструментом, который понимал свои ограничения. Перед сном, стоя у окна, я думала о том, какую причудливую позицию я заняла. Я не была главным героем. Я даже не была второстепенным персонажем из канона. Я была… примечанием на полях истории. Актером на втором плане, чья вовремя сыгранная роль помогала главным действующим лицам выйти на авансцену точно в нужный момент, не меняя сюжета пьесы. И в этом была своя, странная свобода. Я могла помогать. Могла смягчать острые углы для самой себя и для слуг поместья. Могла, как в случае с Гробовщиком, находить неожиданную дружбу. И, наблюдая за тем, как Сиэль все глубже погружается в свою ношу, я могла тихо, никому не меняя судьбу, быть тем, с кем он мог просто сыграть в шахматы или станцевать в тишине. Не меняя его пути, но делая его чуть менее одиноким на этом пути. Моя реальность была искажена, мое прошлое стерто. Но мое настоящее, как ни парадоксально, обретало четкие, пусть и призрачные, контуры. Я стала тенью, помощницей, другом. И в мире, где все было игрой на выживание, это было больше, чем я могла надеяться.