Темный дворецкий: Искаженная реальность

Воздух в поместье Фантомхайв с утра был пронизан нездоровым оживлением. Я только спустилась к завтраку, когда в столовую на огромной скорости влетела тележка, управляемая рыжеволосым слугой в очках с красными стеклами. Он с грохотом столкнулся с Финнианом, опрокинув на него целый чайник горячего чая. В последовавшей суматохе новичок, представившийся Греллем Сатклиффом, ухитрился сдернуть со стола скатерть вместе со всей фарфоровой роскошью, приготовленной для завтрака Сиэля. — Моё глубокое извинение, юный господин! — завопил Грелль, хватаясь за нож. — Я, недостойный, должен искупить это пролитием собственной крови! Но прежде чем лезвие коснулось его шеи, длинные пальцы Себастьяна перехватили его запястье. — Ваше рвение похвально, но убирать помимо битой посуды ещё и лужи крови мне бы не хотелось, — голос дворецкого звучал безупречно вежливо, но в нём сквозила сталь. — Приберитесь, пожалуйста. Сиэль, не проронив ни слова, отодвинул стул и вышел, сопровождаемый Себастьяном. Я осталась за столом, глядя, как Финниан, Бард и Мэйлин пытаются успокоить истеричного Грелля. Сердце сжалось от знакомой тревоги. События катились по знакомым рельсам, но моё присутствие уже ощущалось как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Позже, когда Сиэль и Себастьяна уехали в Лондон за тростью, я решила пройтись по саду. И замерла в изумлении: все кусты и деревья были подстрижены в форме аккуратных… черепов. У одного из дубов металась знакомая рыжая фигура, накидывая на ветку петлю. — Господи Сатклифф, что вы задумали? — спокойно спросила я, приближаясь. — А-а-а! Леди Мария! — он вздрогнул. — Я… я обезобразил сад! Моя жизнь не имеет смысла! Прежде чем он успел вставить голову в петлю, я решительно схватила его за фалды фрака и стащила на землю. Он плюхнулся в траву, глядя на меня сквозь очки расширенными от ужаса глазами. — Самоубийство — не решение, — сказала я, отряхивая платье. — Лучше помогите мне придумать, как это исправить. Но исправлять ничего не пришлось. Вернувшийся Сиэль в сопровождении безупречного Себастьяна застал поместье, превращённое в подобие розового зефира. Повсюду вились ленты и гирлянды, красовались сердечки, а слуги, включая повешенного на верёвке и украшенного бантиком Грелля, были одеты в нелепые «милые» наряды. И в этот момент в бальный зал ворвался ураган в пышном розовом платье. — Си-и-эль! Элизабет Мидфорд, словно птичка, вспорхнула и обвила графа руками. Он стоял, слегка отстранившись, с привычной сдержанностью на лице. — Лиззи. Это ты всё украсила? — Конечно! Раз уж так красиво, давай устроим бал! Я хочу потанцевать с тобой! — не дожидаясь ответа, она умчалась, оставив после себя шлейф возбуждения и легкой паники. Я наблюдала со стороны, стоя в дверях зала. Взгляд Элизабет скользнул по мне, и в её зеленых, обычно бездонно-радостных глазах, мелькнула искорка настороженности. Она не сказала ничего, но её объятие Сиэля стало чуть сильнее. Позже, когда она попыталась нарядить Мэйлин в одно из своих платьев, а та отказалась снимать очки, её взгляд снова нашел меня. — А ты, леди… Мария, верно? — её голосок звучал сладко, но с лёгкой присыпкой яда. — У меня есть прелестное платье бирюзового цвета! Оно будет идеально к твоим волосам! — Благодарю за предложение, леди Элизабет, — я ответила со спокойной, почти отстранённой улыбкой. — Но я уже привыкла к своему гардеробу. И, пожалуй, милые наряды — не совсем мой стиль. Её губки сложились в обиженную «о». Она явно не привыкла к отказу, особенно от кого-то, кто жил в поместье её жениха. Она что-то пробормотала про «скучных взрослых» и упорхнула, чтобы переодеться к балу. Вечером, когда Сиэль появился в зале в присланном Лиззи костюме, атмосфера накалилась. Всё шло по знакомому сценарию: её восторг, её требование сменить перстень, его отказ, её гнев. Я видела, как её пальцы сжимаются вокруг фамильного кольца Сиэля, видела, как его лицо теряет и без того скудные краски. — Верни! — его голос, резкий и властный, прозвучал громче, чем я когда-либо слышала. — Нет! Ты упрямый! — и она, со всей силы, швырнула кольцо об пол. Тихий, звенящий звук разбитого фамильного символа прокатился по залу. Я видела, как Сиэль замер, а потом его рука резко взметнулась. И так же резко была перехвачена белой перчаткой Себастьяна. Дворецкий, словно тень, возник между ними, вложив в дрожащую руку господина тростку. Его объяснение о важности перстня звучало механически-безупречно, но я видела, как напряжены его плечи под фраком. А потом Сиэль произнёс свои слова — о том, что он остаётся главой семьи, поднял осколки и выбросил их в ночь. И пригласил Лиззи на танец. Её слёзы высохли, сменившись сияющей улыбкой. Музыка зазвучала, и они закружились. Я тихо выскользнула из зала, чувствуя ком в городе. Знать сюжет — одно, а видеть эту боль, эту сцену потери и вынужденного прощения — совсем другое. Я направилась в библиотеку, но по пути наткнулась на Себастьяна, который, казалось, поджидал меня в тени колоннады. — Леди Мария. Вы покинули праздник. — Не совсем мой праздник, — ответила я, останавливаясь. — И не моя драма. — И всё же вы наблюдали очень внимательно, — его красные глаза изучали меня в полумраке. — Что вы думаете о произошедшем? Это был рискованный шаг — откровенный разговор с демоном. Но напряжение вечера, щемящая жалость к Сиэлю и раздражение от поведения Лиззи прорвали мою осторожность. — Я думаю, что леди Элизабет… очень юна и эгоцентрична. Она любит не Сиэля, а свою идею о нём, своего «милого Сиэля». Она не видит и не хочет видеть тень в его глазах, боль, которую он носит в себе. Для неё его перстень — просто безделушка, которая не подошла к костюму. Она не способна понять его истинную ценность. Я замолчала, ожидая насмешки или холодного отповеди. Но Себастьян лишь слегка склонил голову. — Вы удивительно проницательны для… гостьи из другого мира. Мой господин действительно несёт груз, неподъёмный для ребёнка. И леди Элизабет, при всех своих достоинствах, является частью того яркого, иллюзорного мира, от которого он отгородился. Она напоминает ему о том, каким он должен был быть, и от этого её присутствие порой ранит больше, чем вражеские козни. Его слова, такие неожиданно откровенные, заставили меня поёжиться. — А вы… вы позволяете ей ранить его? — спросила я тихо. — Мой контракт обязывает меня служить ему и защищать его душу. Но не ограждать от жизненных уроков и человеческих чувств, какими бы болезненными они ни были, — его губы тронула тонкая, почти невидимая улыбка. — Иногда боль — единственное, что напоминает о том, что он ещё жив. А её… энтузиазм служит неплохим прикрытием для посторонних глаз. Мы стояли в молчании, слушая доносящиеся из зала звуки скрипки и смеха Лиззи. В этом разговоре не было ни демона, ни попаданки. Были два существа, наблюдавшие за одним мальчиком с разных сторон баррикады, и неожиданно нашедшие точку соприкосновения. — Спасибо за беседу, леди Мария, — наконец нарушил тишину Себастьян. — Она была… освежающей. Но, кажется, бал подходит к концу. Действительно, вскоре Грелль увёз ликующую и уставшую Элизабет. Поместье погрузилось в тишину. Я сидела у камина в малой гостиной, когда дверь приоткрылась. На пороге стоял Сиэль, уже без праздничного фрака, в своём обычном тёмном костюме. Его лицо было усталым и опустошённым. — Мария, — произнёс он без предисловий. — Вы умеете танцевать не только на уроках? Вопрос застал меня врасплох. — Думаю, да… после ваших, скажем так, интенсивных тренировок. — Тогда… — он сделал небольшой, почти нерешительный паузу. — Не составите ли вы мне компанию? Без Себастьяна, оценивающего каждый шаг. И без… посторонних. Я кивнула, поднялась и подошла к нему. Он не позвал слуг, не включил музыку. Мы просто встали посреди комнаты в позиции, и он начал вести в тишине, подчиняясь ритму, который слышал только он. Это был медленный, плавный танец, полный сдержанной грации и какой-то недетской грусти. Его рука на моей талии была лёгкой, но твёрдой, взгляд устремлён куда-то поверх моего плеча, в прошлое или в будущее. Он не улыбался. Но в его движениях не было ни капли прежней скованности или неловкости. Была лишь сосредоточенная, почти меланхолическая погружённость в момент. А я чувствовала странную смесь печали и нежности. Этот мальчик, носивший маску холодного графа, только что пережил болезненное унижение и публичную потерю. И вместо того чтобы закрыться в кабинете, он пригласил меня на танец. Не для галочки, не для обучения. Просто чтобы двигаться в тишине, чтобы не быть одному со своей яростью и болью. И в этой тишине, под незримую музыку наших шагов, что-то между нами сдвинулось, стало глубже и значительнее. Мы не заметили, как в дальнем конце зала, в глубокой тени арочного проёма, замерла безупречная фигура дворецкого. Себастьян наблюдал, сложив руки за спиной, его красные глаза, обычно столь насмешливые или бездонные, теперь были пристальны и задумчивы. Он видел, как его юный господин, только что демонстрировавший миру ледяное самообладание, теперь танцевал в тишине с девушкой из ниоткуда. Видел отсутствие напряжения в плечах Сиэля, редкую, почти неуловимую расслабленность в его позе. «Интересно, — промелькнула в бесконечно остром уме демона мысль. — Эта аномалия… эта Мария Хант. Она не просто знает нашу историю. Она начинает влиять на её течение. Не грубо, не ломая сюжет, а тонко, как вода, точащая камень. Она даёт ему то, чего не может дать ни леди Элизабет со своей слепой любовью, ни я со своим контрактом… Простое, спокойное понимание. Без требований, без ожиданий». Его взгляд скользнул с Сиэля на Марию. «И она меняется сама. Учится, адаптируется, но не теряет себя. Она становится… фактором. Переменной в уравнении, исход которого даже мне не полностью ясен». Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку, лишённой обычной вежливой маски. Была в ней тень любопытства, холодного аналитического интереса и чего-то ещё, более глубокого и древнего. «Наблюдать за этим становится всё занимательнее. Посмотрим, какую роль в этой игре ты намерена играть, леди Мария. И какую роль… я позволю тебе сыграть». А в центре зала танец подошёл к концу. Сиэль остановился, опустил руку и слегка отступил. — Спасибо, — сказал он тихо, и его голос звучал чуть менее надтреснуто, чем обычно. — Всегда пожалуйста, граф, — так же тихо ответила я. Он кивнул и вышел, оставив меня одну в огромной, тихой комнате, где в воздухе ещё витало эхо незримой музыки и тень только что зародившейся связи, хрупкой, как осколки фамильного перстня, и прочной, как обещание, данное в безмолвном танце двух одиноких душ.

***

Утро после бала было тихим, как гроб. Поместье пришло в себя после визита леди Элизабет: ленты и сердечки исчезли, слуги снова носили свою обычную униформу, а воздух пахнет воском, пылью и легким ароматом чая от пережившего нервный срыв Грелля. Я сидела в зимнем саду, пытаясь зарисовать в альбоме одну из орхидей, когда в дверях появился Себастьян. — Леди Мария, молодой господин просит вас собраться для поездки в Лондон. Дело требует нашего внимания. Мое сердце екнуло. Лондон. Гробовщик. Наконец-то. Час спустя мы уже катили в экипаже по мощеным улицам столицы. Сиэль сидел напротив, погруженный в газетные заметки о новых жутких убийствах в Уайтчепеле. Себастьян, как всегда, был безупречен и непроницаем. — Мы сначала заедем в особняк мадам Рэд, — пояснил Сиэль, не отрываясь от текста. — Там нас уже ждут. Ваша роль — моя дальняя родственница, находящаяся под моим покровительством и интересующаяся… благотворительностью в бедных районах. Достаточно нейтрально, чтобы не вызывать лишних вопросов. Я кивнула, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады. Город был живым, шумным и пах углем, конским навозом и дорогими духами, смешанными с запахом нищеты из переулков. В особняке мадам Рэд царил привычный для нее хаос. Анджелина Даллес в роскошном красном платье металась между слугами, пытаясь найти свой лучший чайный сервиз, в то время как Лау невозмутимо играл в го с самим собой в углу, а Грелль Сатклифф, приставленный к ним для помощи, уже успел разбить одну вазу и запутаться в портьере. — О, Сиэль, дорогой! И… леди Мария, какая неожиданность! — мадам Рэд всплеснула руками, увидев нас. — Присоединяйтесь к чаепитию, как раз пытаемся найти достойный сорт, чтобы успокоить нервы после этих ужасных новостей! Обсуждение дел Джека Потрошителя было кратким и деловым. Сиэль подтвердил, что приехал расследовать дело по поручению короны. Лау, не отрываясь от своей игры, предложил посетить место последнего преступления. То, что мы увидели в мрачном переулке Уайтчепела, заставило меня похолодеть, хотя я и готовилась мысленно. Скотленд-Ярд не имел зацепок. Только кровь на камнях да запах страха, впитавшийся в стены. — Бесполезно, — сухо констатировал Сиэль, возвращаясь в экипаж. — Нам нужен другой источник информации. Себастьян, к Гробовщику. Сердце забилось чаще. Вот он, момент. Лавка Гробовщика была именно такой, как я ее помнила: мрачной, загроможденной гробами, пахнущей древесиной, пылью и чем-то сладковато-тлетворным. На стойке, развалясь, сидел сам хозяин — высокий, тощий, с длинными серебряными волосами, падающими на лицо, и с широкой, безумной улыбкой, сверкающей из-под цилиндра. — О-хо-хо! Какие гости! Сам молодой граф Фантомхайв и его теневая половинка! — захихикал он, не меняя позы. — И… о-о-о? Кто это у нас тут? Новая птичка залетела в старую клетку? Его глаза, желтые и пронзительные, как у хищной птицы, уставились прямо на меня. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не от страха, а от странного любопытства. Он рассматривал меня так, будто видел насквозь — сквозь платье, кожу, прямо в клубок чужих воспоминаний и потерянного прошлого, что я носила внутри. — Это леди Мария Хант, моя родственница, — холодно представил Сиэль. — Мы здесь по делу. — По делу, по делу, все ко мне по делу! — Гробовщик закачался на стуле. — Никто просто так не зайдет поболтать о погоде да выпить чаю с печеньками! Хотя у меня есть чудесное печенье в форме маленьких черепков! Хочешь? Последнее предложение было адресовано мне. Его тон был игривым, ребяческим, но в глазах светился острый, испытующий интеллект. — Спасибо, но, пожалуй, я воздержусь, — ответила я, позволяя себе небольшую улыбку. — Форма может испортить аппетит. — О-хо-хо-хо! Аппетит! Хорошо сказано! — он рассмеялся так, что, казалось, гробы на полках задрожали в такт. — Мне нравится эта птичка! У нее есть… блеск! Блеск чего-то чужеродного, знаете ли. Как красивая инкрустация на чужом гробу. Сиэль нахмурился, а Себастьян слегка склонил голову, внимательно наблюдая. — Мы интересуемся информацией о недавних инцидентах в Уайтчепеле, — вмешался дворецкий, возвращая разговор в деловое русло. Гробовщик, все так же хихикая, выдал информацию — хирургическая точность, отсутствие лишнего шума, изъятые органы. Все, как в каноне. Но пока Себастьян и Сиэль обсуждали детали, его внимание снова вернулось ко мне. — А ты, блестящая птичка, — прошептал он так, что слышала только я, показывая на витрину с разным гробовым «антиквариатом». — Не хочешь взглянуть на мою новую коллекцию погребальных масок? Одна удивительно напоминает лицо человека, который видел слишком много… ну, знаешь, других горизонтов. Я подошла к витрине, чувствуя его взгляд на себе. Маски и вправду были жутковатыми, но красивыми в своей мрачной эстетике. — Вы часто видите такие лица? — спросила я тихо, глядя на одну маску с пустыми, слишком широко раскрытыми глазницами. — О, время от времени, — он подошел ко мне так близко, что я почувствовала запах старого дерева, ладана и чего-то химически-сладкого от него. — Мир полон людьми, которые… заблудились. Пришли не из своего переулка. Но некоторым заблудившимся здесь даже нравится. Они находят… друзей. Он снова хихикнул, и в этот раз это звучало почти по-дружески. — У тебя глаза умные. Видали виды, даже если не помнишь какие. Ты не суетишься, не ноешь. Нравишься мне. Если когда-нибудь захочешь просто поболтать о тленности бытия или попробовать печенье-черепушки — милости прошу. Гробовщику всегда есть что рассказать. Особенно о вещах, которых тут быть не должно. Он подмигнул мне одним желтым глазом, и в этом жесте была странная, почти отеческая теплота. Это был не просто намек. Это было признание. Он знал. И, кажется, одобрял. — Спасибо, — сказала я искренне. — Возможно, я воспользуюсь вашим приглашением. Мне кажется, у нас может найтись много тем для разговора. — О-хо-хо! Рад это слышать! — он громко хлопнул себя по коленке. — Теперь, дорогие клиенты, если все вопросы по мертвецам исчерпаны, может, перейдем к живым? Вернее, к тем, кто скоро ими станет! У меня есть восхитительный образец гроба из розового дерева с инкрустацией перламутром! Идеально для юной леди с нестандартным вкусом! Сиэль, выглядевший слегка раздраженным всей этой клоунадой, сухо отказался, и мы покинули лавку. В экипаже по дороге обратно Себастьян подвел итоги: их подозреваемый — человек с медицинским образованием, без алиби, возможно, связанный с ритуалами. Он пообещал составить список и… выпрыгнул из движущегося экипажа, оставив меня наедине с Сиэлем. Тот смотрел на меня изучающе. — Вы, кажется, нашли общий язык с этим… чудаком. — Он интересный, — пожала я плечами, глядя в окно. — И кажется менее опасным, чем многие в этом городе. — Не обманывайтесь его дурашливостью, — предупредил Сиэль. — Он знает слишком много и живет слишком долго, чтобы быть просто «интересным». — Я помню, — тихо сказала я. И мы замолчали. Вечером мы оказались на балу у главного подозреваемого — Алистера Чембера. Я была одета в изящное платье цвета морской волны, мои волосы уложены в сложную, но элегантную прическу. Моя роль — тихая, наблюдающая родственница. Бал был роскошным, душным и полным притворства. И вот я увидела ее — Элизабет, сиявшую в облаке розового тюля, как райская птичка, залетевшая в змеиное логово. Я наблюдала, как Сиэль, увидев ее, чуть ли не побелел под маской равнодушия. Наблюдала, как он флиртовал с виконтом Чембером, нервно поглядывая на свою невесту. А потом Элизабет заметила его. Ее лицо озарилось такой радостью, что мне стало почти больно. Она рванулась к нему через зал, но путь ей преградил Себастьян, превратившийся в фокусника. Представление было блестящим, отвлекающим, и пока Лау «ассистировал», Сиэль и виконт исчезли. Я стояла у колонны, делая вид, что любуюсь фонтаном с шампанским, когда почувствовала знакомый взгляд. Леди Амелия Вестон, та самая «аномалия» с предыдущего бала, стояла в нескольких шагах, улыбаясь мне через край веера. — Наш граф, кажется, ввязался в опасную игру, — прошептала она, подходя ближе. — А вы, леди Мария, стоите в стороне. Мудро. Но скучновато, не находите? — Я предпочитаю наблюдать, — ответила я спокойно. — Наблюдать, как играют другие? Или… ждать своего хода? — ее глаза блеснули. — Интересно, какие фигуры на вашей доске. Она не успела сказать больше — раздался крик, музыка смолкла, и началась суматоха. Себастьян, уже без фрака фокусника, пронесся мимо меня к лестнице, ведущей в нижние помещения, с лицом, на котором впервые читалось нечто похожее на холодную ярость. Все закончилось, как и должно было. Сиэль был спасен, виконт Чембер разоблачен, но не как Потрошитель. А на следующее утро газеты кричали о новом убийстве. Я сидела за завтраком, когда Сиэль, бледный, но собранный, вошел в столовую. — Чембер не наш человек. У него было алиби, — сказал он без предисловий. — Игра начинается заново. — А леди Элизабет? — осторожно спросила я. Он поморщился. — Уехала, полная восторга от «чудесного фокусника» и не подозревая, что это был я. Иногда… ее простодушие - это благословение. В его голосе была усталость. И в тот момент я снова увидела не графа, а мальчика, который нес на своих плечах мир, полный тьмы. — Если вам снова понадобится просто потанцевать в тишине, — сказала я, откладывая вилку. — Я всегда готова. Он посмотрел на меня, и в его васильковом глазе мелькнуло что-то теплое, почти благодарное. — Я буду иметь это в виду, Мария. А в кармане моего платья лежал маленький, странный предмет, который Гробовщик сунул мне в ладонь на прощание, когда мы уходили из его лавки. Это была крошечная, искусно вырезанная из темного дерева фигурка ворона. При ближайшем рассмотрении на одной лапке у него была едва заметная трещина, будто шов. «На счастье, блестящая птичка, — прошептал он тогда. — И на память. Чтобы знала — есть в этом городе кто-то, кто видит мир… с той же странной колокольни, что и ты». Я сжимала фигурку в руке, и она казалась теплой.