Темный дворецкий: Искаженная реальность

      После бурного отзвука дел в Лондоне, после тихих ночей, наполненных новым, тревожным пониманием между мной и Сиэлем, настало время сменить декорации. Королева Виктория, вечно озабоченная благополучием своей империи, а ещё чаще — её тёмными, гнилыми уголками, прислала новое предписание. На сей раз речь шла не о шпионаже или контрабанде, а о чём-то, на первый взгляд, куда более простом и пасторальном — о строительстве королевского курорта. Впрочем, в мире Сиэля Фантомхайва простое было лишь ширмой для чудовищного. Мы ехали в экипажах — граф с Себастьяном и я в одном, слуги в другом, — покидая лондонский смог и направляясь в сельскую глушь. Воздух постепенно очищался, становясь влажным и землистым, пейзажи за окном сменялись зелёными холмами и пустынными вересковыми пустошами. Я сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают одинокие фермы и редкие перелески. В пальцах я по привычке перебирала деревянного ворона Гробовщика, словно этот маленький тотем мог уберечь меня от новых неизвестных. Мы свернули на узкую, разбитую колею, ведущую в деревню Хаундсворт. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом влажной земли, болотной гнили и чего-то ещё — едкого, металлического, знакомого лишь по визитам в лондонские трущобы. Лес по обочинам поредел, сменившись кривыми, чахлыми соснами, а затем и вовсе расступился, открыв вид на въезд в деревню. И на то, что его украшало. Посреди дороги, на небольшом пригорке, стояло огромное, давно мёртвое дерево. Его голые, корявые ветви, похожие на сведённые судорогой пальцы, были увешаны десятками ржавых цепей и ошейников. Они звенели на пронизывающем ветру, создавая леденящий душу перезвон, похожий на погребальный колокольчик. А у подножия, в грязной луже и на обнажённых корнях, белели черепа. Собачьи черепа. Десятки, если не сотни. Они лежали в беспорядочной груде, их пустые глазницы, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. В нашем экипаже воцарилась гробовая тишина. Мэйлин вскрикнула и прикрыла рот рукой. Бардрой перестал строить планы, его лицо стало серьёзным. Финниан притих, широко раскрыв глаза. Даже Танака вынул трубку изо рта, и его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса отвращения. «Что за чертовщина…» — прошептал Бардрой. Экипаж остановился и дверца открылась, на дорогу ступила безупречная чёрная туфля Себастьяна, а затем и более мелкий след Сиэля. Я не выдержала и тоже вышла, холодный, сырой ветер сразу обвил меня, заставив плотнее закутаться в плащ. Сиэль стоял, глядя на дерево, его лицо было холодной, бесстрастной маской. Но в его васильковом глазу я уловила знакомый острый интерес — тот самый, что зажигался перед новой загадкой, пахнущей болью и преступлением. — Коллекция впечатляет, не правда ли? — произнёс он наконец, и его голос прозвучал слишком громко в давящей тишине. — Молодой господин, — обратился к нему Себастьян, стоя позади с невозмутимым видом смотрителя жуткого музея. — Полагаю, это местный… памятник. Или предупреждение. — Предупреждение, — кивнул Сиэль. Он повернулся к своим перепуганным слугам, которые высыпали из экипажа и жались друг к другу. — Кажется, я забыл упомянуть одну деталь. Королевский курорт здесь ещё не построен. Пока что деревня Хаундсворт славится другим — дрессировкой охотничьих и бойцовых собак. Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть в сознание. — Её Величество обеспокоена слухами о жестоком обращении с животными, а также… загадочным уменьшением населения деревни. Она просит нас провести расследование под благовидным предлогом интереса к строительству. От его слов стало ещё холоднее. Это была не поездка на отдых. Это была очередная миссия в самое сердце тьмы, на этот раз замаскированная под сельскую идиллию. Мы двинулись дальше, обогнув зловещее дерево. Вскоре на дороге показалась новая фигура — сгорбленная старуха в грязном платке и потрёпанном платье. Она отчаянно толкала застрявшую в грязи старую детскую коляску, её хриплое бормотание доносилось до нас. — Ой, беда-то какая… не выходит, никак не выходит… Финниан, чьё доброе сердце всегда брало верх над разумом, немедленно встрепенулся. — О, бедная бабушка! Нужно помочь! — крикнул он и, не дожидаясь разрешения Танаки, выпрыгнул с подножки и побежал к ней. — Финни, подожди! — попыталась остановить его Мэйлин, но было поздно. Финниан с сияющей улыбкой подбежал к коляске, схватил её за ручку и, желая помочь изо всех сил, рванул на себя. Раздался треск, и коляска вырвалась из грязи, но сила садовника оказалась столь велика, что он поднял её высоко над головой, словно это была пушинка. — Вот, бабушка! — радостно воскликнул он. И в этот момент защёлка на старом кузове коляски расстегнулась. То, что было внутри, выпало и с глухим стуком приземлилось в грязь к нашим ногам. Это была неживая кукла с потрёпанным тряпичным телом. Но вместо кукольной головы у неё на шее сидел, неестественно накренясь, желтоватый собачий череп. Пустые глазницы смотрели прямо на нас. Вскрик оборвался у меня в горле. Мэйлин побледнела как полотно. Финниан замер с коляской в руках, его улыбка медленно сползла с лица, сменившись недоумением и ужасом. Старуха перестала толкать несуществующую коляску. Она выпрямилась, и её помутневший, но пронзительный взгляд скользнул по нам, по кукле, по Сиэлю, застывшему в нескольких шагах. — А ребёночка-то где? — тихо спросил Финниан, опуская коляску. Старуха хрипло рассмеялась, обнажив беззубые дёсны. — Ребёночка? А его «этот» скушал, милок. Скушал и косточки не оставил. И, напевая под нос колыбельную — странную, искажённую мелодию про «пёсика, что пришёл за глупым дитятком» — она развернулась и заковыляла прочь, в сторону деревни, оставив нас среди грязи с её жутким «дитя». Мы въехали в Хаундсворт под гнетущим, немым взглядом редких жителей. Деревня была не просто бедной; она была вымершей. Половина домов стояла с заколоченными окнами, другие, казалось, дышали плесенью и отчаянием. Повсюду сновали собаки — тощие, с поджатыми хвостами и диковатыми глазами. Их лай, хриплый и отрывистый, был единственным звуком, нарушающим тишину. На центральной площади мы увидели сцену, которая разъяснила «специализацию» деревни. Крепкий, бородатый мужчина по имени Джеймс, как мы позже узнали, с помощью хлыста и грубой силы заставлял огромного пса выполнять команды. В глазах животного читалась не столько покорность, сколько затаённая, безумная ярость. Сиэль наблюдал за этим несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как его пальцы слегка сжали рукоять трости. Нашим пристанищем должен был стать местный замок — мрачное, готическое сооружение на окраине деревни, принадлежавшее роду Бэрриморов. Когда наши экипажи остановились у ржавых ворот, нас встретила единственная, хрупкая на вид служанка. Её звали Анджела. Бледное, почти прозрачное лицо, большие серые глаза и руки, которые она пыталась спрятать в складках простого платья. Она низко присела в реверансе. — Добро пожаловать, милорд. Меня зовут Анджела. Я провожу вас в комнаты. Её голос был тихим, дрожащим, как лист на ветру. Замок внутри был немногим лучше, чем снаружи. Он пах старым камнем, пылью и сыростью. Наше шествие по мрачным коридорам прервал громкий, яростный голос, доносившийся из большого зала. — И это посланец королевы?! Ты привела мне чихуахуа вместо человека, глупая девка! Мы заглянули в зал. Там, перед огромным мрачным камином, стоял высокий, костлявый мужчина с лицом, изборождённым глубокими морщинами и вечной злобой. Это был Генри Бэрримор, хозяин замка и, по сути, всей деревни. Он размахивал коротким, свистящим кнутом перед съежившийся Анджелой. — Я… я прошу прощения, сэр… — лепетала она, закрывая лицо руками. — Прощения? Я научу тебя просить прощения! Кнут взвился для удара. Но он так и не опустился. Белая, безупречно одетая рука перехватила запястье Бэрримора в воздухе. Себастьян возник между ними словно из ничего, его вежливая улыбка не дошла до холодных красных глаз. — Прошу прощения за вмешательство, сэр, — его голос был гладким, как шёлк, и острым, как бритва. — Но, кажется, здесь произошло небольшое недоразумение. Этот юный джентльмен — граф Сиэль Фантомхайв, уполномоченный представитель Её Величества. И, полагаю, бить его приветственный комитет — не в правилах хорошего тона. Бэрримор вырвал руку, его глаза бешено забегали от Себастьяна к Сиэлю, который стоял в дверях, всем своим видом излучая ледяное презрение. — Фантомхайв… — прошипел Бэрримор. — Так вы и есть тот самый назойливый щенок, что хочет отобрать мою землю? — Я здесь, чтобы оценить перспективы строительства курорта, — холодно ответил Сиэль, делая шаг вперёд. — И чтобы разобраться с жалобами Её Величества на жестокое обращение с животными и… необъяснимые исчезновения людей. Генри Бэрримор фыркнул. — Моя земля! Мои собаки! Мои правила! Я никому не продам Хаундсворт! И предупреждаю — проклятье лежит на этой земле. Кто пойдёт против Бэрриморов, того ждёт ужасная участь. Сиэль подошёл к нему совсем близко, его недетский взгляд заставил даже этого жестокого человека слегка отступить. — Я привык наблюдать ужасные судьбы, мистер Бэрримор. И часто оказываюсь их причиной. Я остаюсь. Мне не терпится увидеть, какую именно участь вы для меня уготовили. Позже, когда Бэрримор, ворча, удалился, а Анджела, всё ещё дрожа, пыталась налить чай в библиотеке, её трясущиеся руки едва могли удержать тяжёлый серебряный чайник. Себастьян, ловя взгляд Сиэля, вежливо извинился, взял чайник из её рук и разлил напиток по чашкам с безупречной грацией. Молчаливая благодарность в глазах девушки была красноречивее любых слов. Слуги Фантомхайва, узнав, что Анджела — единственная прислуга в огромном замке, немедленно предложили свою помощь. Мэйлин, с её материнским инстинктом, сразу взяла девушку под своё крыло. Однако позже, когда Мэйлин пошла искать дополнительные одеяла, она стала свидетельницей странной сцены в одном из тёмных коридоров. Генри Бэрримор стоял на коленях перед Анджелой, держал её тонкую руку и нежно, почти с благоговением, гладил её ладонью свою щеку. А затем, склонившись ещё ниже, стал целовать подол её платья, бормоча: «Мой ангел… мой светлый ангел во тьме…» Мэйлин, затаив дыхание, отступила в тень, её сердце бешено колотилось от увиденного контраста — тирании на людях и подобострастия наедине. Поздним вечером, когда я уже готовилась ко сну в своей мрачной, но чистой комнате, а Сиэль в соседнем кабинете просматривал какие-то бумаги, в его дверь постучали. Лёгкий, робкий стук. Это была Анджела. Она вошла, закрыв за собой дверь, и её лицо в свете единственной свечи было искажено паникой. — Милорд, умоляю вас… уезжайте. Пока ещё не поздно. Сегодня ночью… он придёт. — Кто? — спросил Сиэль, откладывая перо. — Демонический пёс. Тот, что сторожит проклятье Бэрриморов. Он является, когда в деревню приходят чужаки с дурными намерениями. Он… он забирает их. Едва она произнесла эти слова, снаружи, из глубины ночи, донёсся протяжный, леденящий душу вой. Не собачий лай, а именно вой — полный скорби, ярости и чего-то нечеловеческого. Анджела вздрогнула, её глаза наполнились ужасом. — Он здесь! — прошептала она. В тот же миг на плотно задернутых шторах окна Сиэля появилась тень — огромная, искажённая, с вытянутой мордой и остроконечными ушами. Тень чудовищного пса. Она замерла на мгновение, а затем медленно попятилась и исчезла. Не говоря ни слова, Себастьян молниеносным движением рванул шторы. За мутным стеклом была лишь чёрная, непроглядная ночь и косой, холодный дождь. Но вдалеке, на краю леса, мелькнуло движение — что-то большое, быстрое, оставлявшее на земле слабые, но явные следы, которые светились зловещим ядовито-зелёным светом. Сиэль вышел на балкон, не обращая внимания на дождь. Он наклонился, коснулся пальцем одного из светящихся следов на мокрой земле внизу, поднял руку к свету свечи. На его кончиках пальцев не было ни грязи, ни свечения. Только лёгкий, едва уловимый блеск. И в тот миг на его губах появилась та самая, редкая и безжалостная, улыбка охотника, нашедшего запах. На шум выбежали перепуганные слуги. Анджела, всё ещё дрожа, объяснила им, что теперь беды не миновать. Демонический пёс явился, и тот, кто не подчиняется Бэрримору, будет наказан. Её слова словно стали проклятьем. Из деревни к замку прибежала толпа возбуждённых, испуганных жителей. Они несли на самодельных носилках тело. Тело Джеймса, того самого дрессировщика. Его одежда была разорвана в клочья, а на шее и руках зияли глубокие, рваные раны, безошибочно напоминавшие укусы гигантской собаки. Генри Бэрримор вышел к толпе, его лицо выражало не скорбь, а скорее мрачное удовлетворение. — Видите? — прошипел он, глядя на Сиэля. — Проклятье работает. Джеймс нарушил правило — держать не более пяти собак. Завёл себе шестого, тайком. И «Он» пришёл за ним. Его взгляд скользнул по нам, чужакам. — Я ждал, что первой жертвой станет кто-то из вас. Но, видно, старые грехи тяжелее.       На следующий день, пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу ужаса, слуги отправились к озеру неподалёку от деревни. Бардрой, Финниан, Мэйлин и Танака, несмотря на мрачные предчувствия, решили искупаться. Сиэль устроился на берегу с книгой, а я сидела рядом, срисовывая мрачный пейзаж. Пока слуги плескались в воде, а я делала вид, что увлечена наброском мрачного пейзажа озера, Сиэль отложил книгу. Он что-то тихо сказал Себастьяну. Дворецкий с лёгким поклоном растворился в деревьях, и я поняла — граф отправляет его на самостоятельную разведку. Сам же Сиэль поднялся и без лишних слов направился обратно к замку. Я, бросив взгляд на беззаботных слуг, решила последовать за ним, движимая смутным беспокойством. Я застала их в кабинете, который мы условно считали нашим штабом. Дверь была приоткрыта, и до меня донеслись обрывки низкого, серьёзного разговора. Я замерла в тени коридора, не желая прерывать, но и не в силах уйти. «… поведение более чем двойственно, молодой господин, — говорил ровный голос Себастьяна. — На людях — жертва, подвергающаяся жестокости. Наедине с ним… объект болезненного обожания. Это классическая динамика между тираном и его заложником, но с элементами извращённого культа». «Она что-то скрывает, — твёрдо заключил Сиэль. — Я видел это в её глазах, когда она говорила о псе. Не просто страх перед сказкой. Страх перед чем-то конкретным. Чем-то, что она видела». В этот момент я тихо кашлянула и вошла в кабинет. Оба повернули ко мне головы. Себастьян с лёгкой, ничего не значащей улыбкой, Сиэль — с привычным оценивающим взглядом. — Я… я помешала? — Нисколько, Мария, — сказал Сиэль, жестом приглашая сесть в кресло у камина. — Мы как раз обсуждали нашу новую загадочную знакомую. Твоя проницательность может быть полезна. Что ты о ней думаешь? Я села, чувствуя, как внутри всё сжимается. Теперь мой ход. Я помнила. Помнила всё: и её истинную природу, и её роль в этой истории, и финал. Но я не могла выложить всё. Не могла сказать: «Она — падший ангел, посланная сюда за вашей душой» … Это сломало бы всё. Они не поверили бы, или, что хуже, поверили бы и начали действовать слишком прямо, слишком грубо. История должна была идти своим путём… но я могла её осторожно направить. — Я думаю, вы оба правы, — начала я осторожно, глядя на язычки пламени в камине. — Она и жертва, и… нечто большее. Её страх — не наигранный. Когда она говорила о демоническом псе, её ужас был физическим, исходил из самого нутра. Она не просто верит в легенду. Она знает, что что-то здесь есть. Я подняла взгляд на Сиэля, встречая его пронзительный взгляд. — В моём… в тех историях, которые я помню, иногда встречаются подобные сюжеты. О местах, где жестокость и страдания людей словно кристаллизуются, становятся чем-то осязаемым. Порождают монстров. Не в буквальном смысле демонов из преисподней, а… эманации зла. Тени, которые питаются страхом и болью. Эта деревня… она пропитана и тем, и другим. Собаки, которых мучают и заставляют убивать друг друга. Люди, исчезающие без следа. И тиран в центре всего этого, который одновременно и боится чего-то, и поклоняется этому «чему-то» в лице той, кого мучает. Я сделала паузу, давая своим словам усвоиться. Себастьян слушал с выражением вежливого интерема, но в его красных глазах мелькала искра аналитического любопытства. Сиэль не сводил с меня взгляда. — Ты считаешь, что Анджела… связана с этим «порождением»? — спросил он. — Связана? Да, — кивнула я. — Но не как союзница. Скорее… как фокус. Как точка притяжения. Бэрримор видит в ней что-то не от мира сего. Свою «святую» или своего «демона». И возможно, её собственное отчаяние, её боль от постоянного насилия и страха… они притягивают или даже питают ту самую тень, которую здесь называют псом. Я опустила глаза, играя со складками платья. — Я не могу доказать это. Это лишь… ощущение, основанное на похожих историях. Но мне кажется, если мы хотим докопаться до правды об исчезновениях, нам нужно понять её правду. Не то, что она говорит Бэрримору или нам. А то, что она скрывает даже от самой себя. И ключ, скорее всего, не в её словах, а в её прошлом. В том, как и почему она оказалась здесь, единственной слугой в доме тирана. В комнате повисло молчание. Мой намёк был прозрачен: нужно найти её корни, её историю до Хаундсворта. — Интересная теория, — наконец произнёс Себастьян. — Психологизация сверхъестественного. Или, наоборот, поиск сверхъестественного в психологии. В любом случае, это даёт направление. Вместо того чтобы гоняться за призрачным псом, стоит копнуть глубже в историю самой деревни и этой девушки. Возможно, в церковных записях или в памяти самых старых жителей. Сиэль медленно кивнул, его взгляд стал отстранённым, стратегическим. — Хорошо. Себастьян, займись архивами, если таковые здесь есть. И порасспрашивай стариков — осторожно. Мария, — он перевёл взгляд на меня, — твоя задача — сблизиться с Анджелой. Попробуй вывести её на разговор о прошлом. О её семье. О том, что было до Бэрримора. Но будь осторожна. Если твоя теория верна и она действительно является каким-то… фокусом для тьмы, то твои расспросы могут быть опасны. — Я понимаю, — тихо сказала я, чувствуя тяжёлую ответственность своих слов. Я направляла их по нужному пути, но путь этот вёл через минное поле. — Я постараюсь. Я встала, чтобы выйти, дать им возможность обсудить дальнейшие шаги. На пороге я обернулась. — И ещё одно… В тех историях, что я помню, такие существа… или такие феномены… они часто связаны с невыполненными клятвами. С предательством. И со страшной, всепоглощающей тоской. Может быть, стоит поискать и это. С этими словами я вышла, оставив их размышлять над моими полунамёками. Я не сказала, что она ангел. Но я указала на её связь с чем-то высшим (или низшим), на её роль жертвы-идола, на важность её личной трагедии. Этого должно было хватить, чтобы они начали копать в правильном направлении, не разгадав главной тайны преждевременно. Моя ложь во спасение — или моё предательство ради сохранения хода истории — оставляла во рту горький привкус. Но, по крайней мере, теперь у них был шанс понять истинную природу «демонического пса».       После купания слуги устроили небольшой пикник, пригласив и Анджелу, которая с благодарностью приняла немного нормального человеческого общения и простой еды. Однако идиллия длилась недолго. С деревенской площади донёсся шум — крики, лай, рычание. Мы прибежали туда и увидели жуткое зрелище. Деревенские поймали того самого шестого пса Джеймса — тощего, испуганного пса с умными, преданными глазами. Они заковали его в цепь и притащили на старую, залитую кровью площадку для собачьих боёв. Натравливали на него других, более злых собак. Но пёс, даже под градом укусов, не выпускал из зубов что-то, что он яростно охранял — какой-то тряпичный, грязный сверток. И тут случилось нечто, что задело Финниана за живое. Вид беспомощного существа, привязанного и мучимого, вызвал в его памяти собственные, ужасные воспоминания — о ремнях, сковывающих его в подземной лаборатории, о боли, о беспомощности. Его обычно доброе лицо исказила гримаса ярости и боли. — Хватит! — крикнул он, и его голос, обычно такой мягкий, прозвучал с неожиданной силой. — Прекратите! Вы же мучаете его! Но деревенские лишь злобно засмеялись. «Чужаки лезут не в своё дело! И сами заслужили наказание!» И прежде чем мы успели опомниться, на слуг набросились. Бардрой отбивался кулаками, Мэйлин кричала, Танака пытался заслонить её, но их было слишком много. Вскоре всех троих, а затем и подбежавшего Финниана, скрутили и привязали верёвками к столбам по краям площадки. А Сиэля и меня двое здоровяков схватили и приковали цепями к кольцу в каменной стене арены. Генри Бэрримор вышел на середину площадки, его взгляд торжествовал. — Ну что, граф? Готовы пойти на уступки? Скажите своей королеве, чтобы она навсегда забыла дорогу в Хаундсворт, и я отпущу вас. Живым. Сиэль, даже прикованный к стене, смотрел на него с тем же непоколебимым презрением. — Я не передаю ультиматумы, мистер Бэрримор. Я их исполняю. Или нарушаю. Отказываюсь. Ярость исказила лицо Бэрримора. — Так тому и быть! — он взмахнул рукой. — Спускайте собак! Пусть чужаки познакомятся с нашим «гостеприимством»! Из клеток открыли заслонки, и на арену вырвалась свора озлобленных, голодных псов. Они с рёвом устремились к прикованному графу. В тот миг, когда первый пёс уже готов был вскочить, между ним и Сиэлем возникла чёрная тень. Себастьян. Он не просто встал на пути — он двинулся навстречу. Его движения были слишком быстры для человеческого глаза. Он не наносил ударов — он отбрасывал, усмирял, уворачивался. И затем, когда собаки в ярости окружили его, он остановился. Его красные глаза вспыхнули в полумраке арены. Он не сказал ни слова, не сделал ни одного жеста. Он просто… посмотрел. И собаки замерли. Свора свирепых бойцовых псов заскулила, поджала хвосты и, как один, повалилась на брюха, уткнув морды в грязь. Демоническая аура, выпущенная на мгновение, подавила их волю полностью. Наступила шоковая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием испуганных людей. Сиэль, пользуясь моментом, громко и чётко заявил: — Демонического пса не существует. Все взоры устремились на него. — Мистер Бэрримор убил Джеймса. Он оставил на его теле укусы, используя для этого старый собачий череп, прикреплённый к палке. А чтобы запугать деревню и избавиться от неугодных, он создал легенду. Он использовал проектор для тени на окне и простую собаку, посыпанную фосфором, чтобы оставлять светящиеся следы. Бэрримор побледнел, но попытался блефовать: «Бред! Доказательства!» — Доказательство, — сказал Себастьян, подходя к избитому, но всё ещё живому шестому псу Джеймса. Он аккуратно разжал его челюсти и достал тот самый тряпичный сверток. Развернув его, он показал всем клочок дорогой, но порванной ткани — идеально совпадающий по цвету и фактуре с оторванной штаниной самого Генри Бэрримора. — Этот пёс, — пояснил Себастьян своим безупречным, лекторским тоном, — не атаковал вашего лесника, мистер Бэрримор. Он защищал тело своего хозяина, когда вы возвращались, чтобы подбросить «улики». И вцепился в вашу одежду. Лицо Бэрримора исказилось ужасом и яростью. Он попытался бежать, но деревенские, осознав, что их десятилетиями обманывали и держали в страхе ради власти одного человека, набросились на него. Их гнев, долго сдерживаемый страхом, теперь обрушился на истинного тирана. Они скрутили его и потащили прочь, к старой тюремной камере на краю деревни. Финниан, освобождённый, подошёл к мёртвому телу верного пса. Он опустился на колени в грязь, и по его щекам, смешиваясь с дождём, потекли слёзы. «Прости… — шептал он, гладя мокрую шерсть. — Ты был хорошим псом…»       А позже, уже под утро, когда дождь наконец начал стихать, искалеченное, не поддающееся описанию тело Генри Бэрримора нашли на той самой площадке для собачьих боёв. То, что было сделано с ним, не было делом человеческих рук. Это выглядело так, словно его разорвала на части стая диких зверей. Или… один очень большой, очень злой пёс. Стоя над этим новым, ещё более жутким трупом под моросящим небом, я почувствовала, как холодный ужас снова сжимает мне сердце. Я посмотрела на Сиэля. Он смотрел не на тело, а в сторону леса, где накануне мелькнуло зелёное свечение. И в его глазах была только сосредоточенная, ледяная настороженность.