Темный дворецкий: Искаженная реальность

В поместье Фантомхайв после всей драмы с «убийством» и воскрешением Себастьяна наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед новой бурей. Атмосфера пропиталась предчувствием перемен. Снейк, новый слуга, постепенно осваивался, его змеи шипели, выползая из его одежды в самые неожиданные моменты, чем приводили Мэйлин в состояние перманентного нервного трепета. Финниан, к своему восторгу, обрёл помощника в оранжерее — змеи, как оказалось, были отличными борцами с вредителями. Мария сидела в кресле у камина в малой гостиной, делая вид, что читает книгу. На деле же она в сотый раз перебирала в голове все, что знала о контракте Сиэля и Себастьяна. Демонический договор. Печать на душе. Возможность поглощения в момент триумфа мести. Эта мысль засела в её сознании, как заноза, и никак не желала выходить. Она не могла просто смотреть, как этот мальчик, который танцевал с ней в тишине и доверял свои тайны, однажды исчезнет навсегда. Но как можно переиграть контракт с демоном? В её «каноне» не было ответа. Никакого волшебного слова, никакой магической печати, способной разорвать столь древнюю и абсолютную сделку. Только смутная, зародившаяся где-то глубоко в душе мысль. «Он сказал, что будет служить ему до последнего мгновения… до момента, когда душа будет созревшим плодом. А что, если плод никогда не созреет? Что, если сама суть Сиэля изменится настолько, что станет… несъедобной для демона?» Она вздрогнула от смелости собственной мысли. Но тут же одернула себя. Всё это были лишь догадки, воздушные замки, построенные на песке надежды. Она не знала правил. И это было самым страшным. — Ваш чай стынет, леди Мария, — раздался знакомый, чуть насмешливый, но теперь уже такой привычный голос. Она подняла глаза. Себастьян стоял перед ней с подносом, его красные глаза, скользнув по её лицу, задержались на ней на мгновение дольше, чем того требовала вежливость. Он, как всегда, был безупречен. Но Мария уже научилась видеть то, что скрывалось за этой безупречностью — тень усталости от недавних событий, острый аналитический интерес и… тепло. То самое, нечеловечески-человеческое тепло, которое он, похоже, начал проявлять только по отношению к ней. — Я задумалась, — ответила она, принимая чашку. Их пальцы встретились, и она снова ощутила ту странную смесь холода и едва уловимого тепла. — Над чем, если не секрет? — спросил он, и в его тоне прозвучала неподдельная заинтересованность. Мария помедлила. Сказать правду? Раскрыть свои смутные, опасные мысли о нарушении его драгоценного контракта? Это было безумие. С другой стороны, ложь он бы раскусил мгновенно. — …Над тем, как долго это может продолжаться, — наконец произнесла она, позволив себе полуправду. — Эта игра. Эти расследования. Все эти маски. — Игра будет продолжаться, пока не достигнет своего финала, — ответил Себастьян, и в его голосе послышалась глубокая, древняя уверенность. — Контракт есть контракт. — А что, если финал можно переписать? — вырвалось у неё почти шёпотом. Она не смотрела на него. Она вглядывалась в огонь камина, боясь увидеть реакцию на своём лице. Повисла долгая, тяжёлая пауза. — Переписать? — голос Себастьяна стал тише, но от этого не менее острым. — Смелая мысль, леди Мария. Почти… кощунственная. — Он сделал шаг ближе, и теперь его тень упала на неё. — Что вы задумали? Теперь она подняла на него взгляд. В её глазах, наполненных отблесками пламени, мерцала решимость. И страх. — Я ничего не задумала, — солгала она, но солгала красиво, вкладывая в слова долю правды. — Я просто… пытаюсь понять. Понять вас. Понять его. И понять, есть ли место для… чуда в мире, где всё определено контрактами и предопределением. — В этом мире есть место только для одного чуда, — тихо сказал Себастьян. — Для вас. Ваше появление здесь — самая большая аномалия, с которой я столкнулся за последние три столетия. — Он склонил голову. — И я, как учёный, наблюдающий за новым видом, пока не знаю, к чему приведёт этот эксперимент. Это… интригует. Разговор прервался. В дверях показался Сиэль. Он переводил взгляд с одного на другую, и его обычно непроницаемое лицо слегка омрачилось. — Вы оба выглядите так, будто обсуждаете что-то, чего я не должен слышать, — сухо заметил он, проходя в комнату. — Мы обсуждали чай, молодой господин, — с невозмутимым видом ответил Себастьян. — Леди Мария предпочитает его слегка остывшим. Я делал заметки на будущее. Сиэль фыркнул, и на его лице появилось выражение, которое у него, несомненно, считалось скептическим. Но он не стал допытываться. Он подошёл к креслу напротив Марии и сел, жестом отпустив Себастьяна. Их вечерние встречи стали ритуалом — не столько учебой, сколько тихой, доверительной близостью. Сегодня, однако, Сиэль был необычно молчалив. Мария ждала, не торопя его, рассматривая бледный профиль, освещённый светом камина. — Сегодня приходило письмо от леди Элизабет, — наконец сказал он, словно размышляя вслух. — Она пишет, что скучает. Что её мир стал… тусклым без меня. Мария промолчала, позволяя ему говорить самому. — Её мир всегда был тусклым, — продолжил он, и в его голосе прозвучала горькая нотка. — Она просто не замечала этого. Как картинка в книжке — раскрашенная яркими красками, но плоская, лишённая глубины. Я для неё — часть этой картинки. «Милая» часть. — А для вас Лиззи — что? — рискнула спросить Мария. Сиэль задумался. По-настоящему, тяжело. — Напоминание, — наконец сказал он. — О том, что мир может быть… иным. Каким он был до. И каким никогда уже не станет. — Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. — Я не могу дать ей то, что она хочет. Я не могу быть её «милым Сиэлем». Часть меня умерла в тот день, в подземелье. И я не хочу её воскрешать. — А что вы хотите? — спросила Мария, затаив дыхание. — Я хочу, чтобы игра была честной, — просто ответил он. — Чтобы те, кто смотрит на меня, видели не маску. А то, что под ней. Но это слишком большая роскошь для того, кто заключил сделку с демоном. Вы — единственная, кто, кажется, это понимает. И кто не шарахается в ужасе. — Потому что я уже видела самые тёмные уголки этого мира, — тихо сказала Мария. — И ваша маска — не самая страшная из них. Под ней я вижу того, кто борется. Кто не сдаётся. Это… достойно уважения. И симпатии. Он не ответил. Просто снова отвернулся к камину. Но его плечи чуть расслабились — жест, который Мария научилась распознавать как высшую степень доверия, на которую он был способен.

***

На следующее утро поместье накрыло тревожное предчувствие. Почтальон принёс не просто газеты и счета, а тяжелый, запечатанный чёрным сургучом конверт без обратного адреса. Себастьян, вскрывший его, — ибо всё, что могло нести угрозу, проходило через его руки, — на несколько секунд замер, что было сродни стихийному бедствию. Глаза Сиэля сузились, когда он взял в руки листок плотной, дорогой бумаги. На ней было всего несколько строк, написанных изящным, почти каллиграфическим почерком: «Граф Фантомхайв. Прошлое имеет свойство возвращаться, как бумеранг. Ваша новая… гостья — не просто аномалия. Она — ключ. Или ловушка. Решать вам. Мы будем наблюдать. Как всегда. С уважением, друг, которого вы не знаете. P.S. Питомник готовится к новому сезону.» Сиэль прочитал письмо, затем молча протянул его Марии. Она пробежала глазами текст, и её кровь превратилась в лёд. «Питомник». Это слово всплыло в разговоре на складе. «Наблюдатели». Они не исчезли. Они просто затаились. — «Друг, которого вы не знаете», — прочитала она вслух. — Это от них. — Думаю, да, — кивнул Сиэль, его голос был ледяным. — Они дают понять, что знают о тебе. И что ты — их следующая цель. Или их козырь. — А «Питомник»? — спросила Мария, хотя уже догадывалась об ответе. — Проект, о котором обмолвился Солсбери на складе, — ответил Себастьян, выходя из тени. — Я провёл дополнительные изыскания. «Питомник» — кодовое название для сети лабораторий, где проводят… эксперименты по усовершенствованию человеческой природы. Они работают с детьми, с теми, кто обладает необычными способностями. Или, как они выражаются, с «нестабильным генетическим материалом». — Его взгляд скользнул по Марии. — Ваше появление из другого мира, леди Мария, — это пик «нестабильности». Вы — идеальный экспонат для их коллекции. — Что им нужно? — Мария сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в голосе. — Контроль, — просто ответил Сиэль. — Абсолютный, тотальный контроль. Над миром, над людьми, над сверхъестественным. Они не просто консерваторы. Они… творцы новой реальности, где всё предопределено. Где нет места случайностям, чудесам и, — он посмотрел на неё, — аномалиям вроде тебя. — И они хотят меня использовать, — закончила за него Мария. — Или уничтожить, — добавил Себастьян, и в его тоне прозвучала сталь. — В любом случае, нам нужно быть готовыми. Они объявили игру, но правила пока не раскрыли. Это делает их опасными вдвойне.

***

Проблема пришла, откуда её не ждали — в виде пышных юбок и звонкого смеха. Леди Элизабет Мидфорд, соскучившаяся и обиженная на «холодность» Сиэля, решила нанести внезапный визит. Она ворвалась в поместье, как ураган, сметая всё на своём пути, и огласила свои планы — остаться на целую неделю. — Я буду заботиться о тебе, Сиэль! — объявила она, обвивая его руками. — Ты такой бледный! Тебя совсем не кормят! — Она бросила строгий взгляд на Себастьяна, который ответил ей безупречным поклоном, и на Марию, сидевшую с книгой в углу. — А эта леди Хант… она всё ещё здесь? — Мария — моя родственница и помощница, — холодно ответил Сиэль, освобождаясь из объятий. — Она живёт здесь. — Помощница? — Лиззи надула губки. — В чём именно? Составлять тебе компанию? Вопрос был риторическим, но прозвучал в тишине гостиной как пощёчина. Мария подняла на неё спокойный взгляд. — В расследованиях, леди Элизабет. И в управлении поместьем. — Скука, — поморщилась Лиззи. — Сиэль, разве тебе не нужна живая, весёлая компания? — Она снова повисла у него на руке. — Устроим бал! Нет, целую неделю балов! Сиэль поморщился, но не отстранился. Мария видела, как он старается быть терпеливым — ради их семей, ради репутации, ради того самого фасада «милого Сиэля», который от него все ждали.       За обедом Лиззи села рядом с Сиэлем, оттеснив Марию на другой конец стола. Она делала попытки накормить его с ложечки десертом, рассказывала смешные истории о светских сплетнях и требовала, чтобы он улыбался. Сиэль через силу улыбался. Мария видела, как напряжены его скулы. Видела, как Себастьян, подавая блюда, бросает на неё быстрые, почти незаметные взгляды — то ли утешая, то ли предупреждая. Позже, когда Лиззи потребовала, чтобы Сиэль проводил её в сад, Мария вышла на террасу, чтобы глотнуть свежего воздуха. К ней бесшумно подошёл Себастьян. — Она невыносима, — сказал он с той прямотой, которую позволял себе только в разговорах с ней. — Но она нужна ему. Как фасад. Как напоминание о том, от чего он отрёкся. — Я знаю, — кивнула Мария. — Но это не значит, что это не… больно. Себастьян посмотрел на неё долгим взглядом. — Вам больно за него? — уточнил он. — И за него, и за неё, — честно ответила Мария. — Они оба не получат того, чего хотят. И оба будут страдать. Она — от непонимания. Он — от невозможности быть понятым. Себастьян ничего не ответил, только молча положил свою ладонь на её руку, лежащую на перилах. Жест был едва уловим, почти незаметен, но Мария почувствовала, как его нечеловеческое тепло разливается по её озябшим пальцам.       Вернувшись в холл, Мария столкнулась лицом к лицу с Лиззи, которая, оставив Сиэля рассматривать розы, вернулась в дом за шалью. — Ах, леди Мария, — Лиззи окинула её взглядом, в котором ревность мешалась с любопытством. — Скажите, вы… вы нравитесь Сиэлю? Вопрос был прямым, детским и неожиданно острым. — Мы работаем вместе, — дипломатично ответила Мария. — Он уважает меня как помощницу. — Помощницу, — протянула Лиззи. — А мне кажется, что ты на него как-то не так смотришь. Не как на графа. Как на… — она запнулась, подбирая слово, — как на что-то… дорогое. Он мой жених, знаешь ли. С детства. — В её голосе прозвучала неуверенность, смешанная с вызовом. — Я знаю, леди Элизабет, — мягко ответила Мария. — И я ни в коей мере не претендую на это место. Я просто… забочусь о нём. По-своему. — Вот и заботилась бы о ком-нибудь другом, — буркнула Лиззи и, схватив шаль, выбежала обратно в сад, оставив Марию в тяжёлом раздумье. Она не врала. Она и правда не претендовала. Но то, что она чувствовала к Сиэлю… это было больше, чем забота. Это была связь, рождённая в тишине, в танцах без музыки, в общих тайнах и понимании боли. Этого не отнять. И Лиззи это чувствовала.       Ночью, когда Лиззи наконец угомонилась и поместье погрузилось в тишину, Мария не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. В голове крутились обрывки разговоров, лица «Наблюдателей», слова Себастьяна о «Питомнике» и ледяной взгляд Сиэля, когда он получал письмо-угрозу. «Они хотят контроля», — подумала она. — «А что, если… что, если их можно использовать? Не против Сиэля, а для него? Они видят во мне аномалию. Ключ. А что, если этот ключ может открыть не только их ловушку, но и… клетку Сиэля? Клетку контракта?» Это была безумная, опасная идея. Играть на два фронта, используя «Наблюдателей» как инструмент для получения информации о природе демонических договоров, о возможных лазейках. Но если у них есть лаборатории, если они изучают «нестабильный материал»… может быть, у них есть данные о том, как работает душа человека, заключившего сделку с демоном? Она соскользнула с кровати и подошла к столу. В ящике, под стопкой рисунков, лежал деревянный ворон Гробовщика. Она взяла его в руки, чувствуя гладкую, тёплую поверхность тёмного дерева. — Что мне делать? — прошептала она, глядя на стеклянные глаза фигурки. — Как я могу спасти его, если не знаю, как? Как я могу защитить всех вас, если я всего лишь человек без прошлого? Ворон молчал. Но Марии показалось, что его глаза блеснули в лунном свете. Блеснули одобрением. Или предупреждением. Тихий стук в дверь. Она и не услышала шагов — слишком была погружена в свои мысли. На пороге стоял Сиэль. В своем костюме, без трости, с растрёпанными волосами, он выглядел не графом, а просто мальчиком, которому не спится. — Ты тоже не спишь, — констатировал он, входя без приглашения, и сел в кресло у окна. — Лиззи? — спросила Мария, садясь напротив. — Лиззи, — подтвердил он. — Она сказала, что будет спать в моей комнате, чтобы «присматривать за мной». Я… отказал. Слишком резко. Она расплакалась. — Она боится тебя потерять, — сказала Мария. — Ей нечего терять, — горько усмехнулся Сиэль. — Она никогда меня не имела. Того, настоящего. Она цепляется за воспоминания о ребёнке, которого больше нет. Повисла пауза. Мария чувствовала, что он хочет сказать что-то важное, но не решается. — Мария, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Что ты думаешь о… о нас? — О ком? — не поняла она. — О нас с тобой, — его голос был тихим, почти неслышным. — Эта связь… она странная. Я не знаю, как её назвать. Ты не слуга, не родственница, не невеста. Ты… Он махнул рукой, не находя слов. — Друг, — подсказала Мария. — Союзник. Тот, кто видит тебя без масок и не убегает. — Друг, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это слишком простое слово для того, что я чувствую, когда ты рядом. Когда я знаю, что ты ждёшь меня, когда возвращаюсь с заданий. Когда вижу твою улыбку, которая не требует от меня ничего, кроме… меня самого. Мария почувствовала, как её сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. — Сиэль… — начала она. — Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Не надо объяснений. Я не прошу тебя быть моей невестой или кем-то ещё. Я просто… хочу, чтобы ты знала. — Он наконец поднял на неё глаза. В них светилась не детская решимость, а взрослая, выстраданная честность. — Ты — единственное, что делает мою жизнь не просто цепочкой заказов и контрактов. Ты делаешь её… жизнью. Спасибо тебе. Он резко встал, не дожидаясь ответа, и вышел из комнаты, оставив Марию в одиночестве с её бешено колотящимся сердцем и сотней невысказанных слов. Она подошла к окну и посмотрела на тёмный сад, где в лунном свете серебрились ветки деревьев. В голове вертелась только одна мысль: она должна спасти его. Должна найти способ. Не ради какого-то высшего блага. Не ради сюжета. Ради этого мальчика, который только что открыл ей свою душу. Ради тихих танцев в зимнем саду. Ради него. И, возможно, ради себя. Потому что в этом искажённом, жестоком мире она наконец-то нашла нечто, ради чего стоило жить. И она не позволит демону — даже такому прекрасному, как Себастьян — забрать это у неё. Даже если для этого ей придётся переписать правила самой вечности.       Утро после ночного разговора с Сиэлем выдалось странным — словно мир покрылся тонкой, едва заметной паутиной, которая связывала всё воедино: взгляды, случайные прикосновения, затянувшиеся паузы.Мария спустилась к завтраку, чувствуя себя неловко. Сердце всё ещё отбивало неровный ритм, когда она вспоминала его слова: «Ты единственное, что делает мою жизнь… жизнью». Она не знала, как теперь смотреть на него. Не знала, как скрыть то, что эти слова перевернули в её душе.В столовой никого не было. Только накрытый стол и тихое потрескивание камина. Она уже хотела выйти, когда услышала за спиной голос Себастьяна — Молодой господин не спал всю ночь, — тихо сказал дворецкий, появляясь из тени. — Он сидел у окна в кабинете и смотрел на вашу комнату. Я не спрашиваю, о чём вы говорили. Но я вижу последствия. Мария обернулась. Себастьян стоял с подносом в руках, и его красные глаза изучали её с той особенной, почти болезненной пристальностью, которая появлялась в моменты его искреннего интереса. — Он… он открылся мне, — честно сказала Мария. — Не полностью. Но настолько, насколько вообще способен. И я… я не знаю, что с этим делать. — Ничего, — ответил Себастьян. — Вы ничего не должны делать. Просто продолжайте быть рядом. Это кажется самым простым действием, но на деле — самым трудным. Для человека, который привык к одиночеству, ваше присутствие говорит больше, чем любые слова. Он поставил поднос на стол и внезапно, совершенно не по-дворецки, сделал шаг к ней и коснулся её плеча. Длинные пальцы в белой перчатке легли на ткань платья почти невесомо.— Вы дрожите, леди Мария, — заметил он. — Боитесь? — Да, — призналась она. — Боюсь того, что чувствую. Боюсь, что не смогу это контролировать. Боюсь, что мои чувства навредят ему. Или вам. Или всем нам. — Чувства не вредят, — Себастьян убрал руку, но не отошёл. — Опасна только ложь. Себе. Ему. Мне. Не лгите, леди Мария. Никому из нас. Особенно себе. В дверях появился Сиэль. Он был бледен, под глазами залегли тени, но его выправка оставалась безупречной. Увидев Себастьяна рядом с Марией, он на мгновение замер, но ничего не сказал. — Доброе утро, Мария — произнёс он, проходя к столу, и сел на своё место. Его взгляд скользнул по Марии, но она не смогла прочитать в нём ничего — ни холода, ни тепла. Только привычную маску.Завтрак прошёл в тишине. Лиззи, которая ещё спала после ночных истерик, не спустилась, и это облегчало атмосферу. Но Мария чувствовала: между ней и Сиэлем что-то изменилось. Стена, которую он так долго возводил, дала трещину. И теперь оба боялись смотреть в эту трещину, потому что за ней было слишком много всего — и света, и боли.После завтрака Сиэль задержал её. — Мария, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты съездила со мной в Лондон. Сегодня. Без Себастьяна. Она удивлённо подняла брови. — Без Себастьяна? Но… — Ты умеешь стрелять? — перебил он. — Нет. — Фехтуешь достаточно, чтобы защитить себя от уличного хулигана? — Наверное… — неуверенно ответила она. — Значит, поедешь с ним, — закончил Сиэль, и в его голосе прозвучала насмешка, почти привычная, от которой у Марии кольнуло в груди. — Игра слов. Не бери в голову.Он отвернулся к окну, и Мария увидела, как его пальцы сжали рукоять трости. — Сиэль… — начала она, но он покачал головой. — Не сейчас. Я… мне нужно подумать. Обо всём. О том, что я сказал. О том, что чувствую. О том, что это может значить. Просто… будь рядом. Как сегодня ночью. Этого достаточно.Она кивнула, хотя внутри всё кипело от невысказанных слов. «Этого недостаточно, — хотелось ей крикнуть. — Я хочу большего. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Не как орудие мести, а как человек. Как мальчик, который заслужил право на радость».Но она промолчала. Потому что знала: сейчас важнее быть тихой гаванью, а не бурным морем.       Выехали они ближе к полудню. Экипаж был подан, Себастьян держал вожжи, а Сиэль и Мария сидели напротив друг друга, погружённые в свои мысли.В Лондоне их ждал сюрприз. На одной из центральных улиц, рядом со Скотленд-Ярдом, собралась толпа. Крики, свист, запах гари — всё это смешалось в тревожный коктейль. — Что там? — спросил Сиэль, выглядывая в окно.Себастьян, управлявший экипажем, повернул голову. — Похоже на демонстрацию, молодой господин. Рабочие. Они недовольны условиями труда на фабриках. — Мы не для этого сюда приехали, — отрезал Сиэль. — Объезжай. Но Марию что-то толкнуло выглянуть в другую сторону. И там, в тени переулка, она увидела их. Двое мужчин в длинных тёмных пальто, с лицами, скрытыми под высокими воротниками, смотрели прямо на экипаж. Их взгляды — холодные, немигающие — были устремлены не на толпу. Они смотрели на неё. — Сиэль, — тихо сказала она, касаясь его руки. — Там. В переулке. Сиэль перевёл взгляд и мгновенно напрягся. Он узнал этот взгляд — оценивающий, хищный, принадлежащий тем, кто считает себя хозяевами этого мира. — «Наблюдатели», — прошипел он. — Себастьян! За ними! Дворецкий не спросил, зачем. Он развернул экипаж, и через секунду они уже мчались в переулок. Но мужчины исчезли, будто их и не было. Только лёгкий дымок от только что потушенной сигареты висел в воздухе, напоминая о том, что они были здесь. — Ушли, — с досадой констатировал Себастьян, останавливая лошадей.Сиэль резко повернулся к Марии. — Ты видела их раньше? — Нет. Но они… они смотрели на меня. Так, будто что-то во мне… изучали. — Они изучают тебя, — мрачно сказал Сиэль. — С того самого момента, как ты появилась. Ты для них — открытая книга, которую они пытаются прочесть. И, возможно, переписать. — Он помолчал, а потом добавил с ледяной решимостью — Нам нужно узнать, кто они. И что им нужно. Не от обрывков разговоров. А по-настоящему. — У меня есть идея, — тихо сказала Мария.Сиэль и Себастьян уставились на неё. — Какая? — спросил граф. — Гробовщик, — ответила Мария. — Он знает больше, чем говорит. Он… он не человек. Точно не обычный человек. И он, кажется, меня понимает. Если кто и может пролить свет на «Наблюдателей», то это он. Сиэль сжал губы, размышляя. — Рискованно, — наконец произнёс он. — Гробовщик — фигура тёмная. Неясно, на чьей он стороне. — А разве мы на чьей-то стороне? — возразила Мария. — У нас есть только мы. И он — не враг. Я это чувствую. — Чувствуете? — переспросил Себастьян. — Опираться на чувства в этом мире — значит играть с огнём. — Иногда огонь — единственное, что освещает путь, — ответила Мария. — Позвольте мне съездить к нему. Завтра. Одной. — Нет, — отрезал Сиэль. — Ты не поедешь одна. — Тогда с тобой, — сказала Мария. — Или с Себастьяном. Но лучше — с тобой. Ему ты интересен как граф. Мне он доверяет как… как такой же аномалии. Сиэль долго смотрел на неё, борясь с внутренними противоречиями. — Хорошо, — наконец сказал он. — Завтра. Вместе. Но если будет хоть намёк на опасность — мы уходим. И больше ты к нему не явишься. — Договорились, — кивнула Мария.

***

Лавка Гробовщика встретила их привычным полумраком и запахом старого дерева, ладана и чего-то сладковато-тлетворного. Колокольчик над дверью жалобно звякнул, оповещая хозяина о визитёрах. — О-хо-хо! — раздался из глубины знакомый, чуть гнусавый голос. — Какие гости! Сам юный граф и его… блестящая птичка! Гробовщик выкатился из-за стеллажа с гробами, его длинные седые волосы падали на лицо, а широкие белые зубы сверкали в полумраке. Увидев Сиэля, он издал одобрительное кряхтенье. — И без своей теневой половинки! О-хо-хо! Что за день? Праздник? — Не праздник, — сухо ответил Сиэль. — Дело. — Дело, дело, все ко мне за делом, — Гробовщик закачался на пятках. — Никто просто так не зайдёт поболтать о погоде да выпить чаю с печеньками-черепушками. Он перевёл взгляд на Марию. — Кроме тебя, блестящая птичка. Ты заходила. Просто так. С пирожными. Это было… приятно. — Я пришла не просто так и не с пирожными, — мягко сказала Мария. — Мне нужна информация. — Информа-а-ация, — протянул Гробовщик. — Самая дорогая валюта в этом мире. Что ты хочешь знать, птичка? — О «Наблюдателях», — прямо сказала Мария, глядя ему в глаза. — Кто они? Чего хотят? Как с ними бороться? Гробовщик перестал улыбаться. Его лицо, обычно такое подвижное и гримасничающее, застыло, превратившись в непроницаемую маску. Он посмотрел на Сиэля, потом на Марию, потом снова в темноту лавки. — О-хо-хо, — произнёс он уже без прежней весёлости. — Тяжёлый вопрос, птичка. Очень тяжёлый. Садись. И ты, граф, садись. Разговор будет долгим. Он жестом пригласил их к своему столу — крышке от гроба, положенной на две подставки — и сам сел напротив, сложив руки на набалдашнике трости. — «Наблюдатели», — начал он, глядя в пустоту. — Они не новые. Они старые. Очень старые. Старше этого города. Возможно, старше Англии. Они были всегда — тени, следящие за тенями. Их цель… их цель — баланс. — Баланс? — переспросил Сиэль скептически. — Они хотят уничтожить всё, что выходит за рамки их понимания. Это не баланс. Это контроль. — Контроль и есть баланс, — возразил Гробовщик. — Для них. Видите ли, граф, мир — это ткань. Тонкая, сложная, сотканная из нитей судеб, событий, случайностей. И в этой ткани иногда появляются… дыры. Узлы. Инородные нити. — Он посмотрел на Марию. — Как эта птичка. Она — не отсюда. Она — узел. И «Наблюдатели» хотят либо распутать этот узел, либо вырезать его. Чтобы ткань снова стала гладкой. — А меня? — спросил Сиэль, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Меня они тоже считают узлом? — О-хо-хо, — усмехнулся Гробовщик, и в его усмешке слышалась горечь. — Ты — не узел, граф. Ты — разрыв. Целый разрыв в ткани. Твоя роль — это нити, которые тянут ткань в разные стороны. «Наблюдатели» хотят зашить этот разрыв. Ликвидировать тебя. Или… использовать твою силу в своих целях. — Использовать? — Мария почувствовала, как её бросило в холод. — Для чего? — Для «Питомника», — ответил Гробовщик, и его голос стал почти шёпотом. — Проект, о котором ты слышала. Лаборатории. Эксперименты над детьми с необычными способностями. Они хотят создать… новую расу. Расу слуг, идеальных марионеток, которые будут беспрекословно подчиняться воле «Наблюдателей». Твоя сила, граф — не только титул и богатство. Твоя связь даёт тебе доступ к силам, которые они не могут контролировать. И это их бесит. И пугает. Поэтому они хотят либо уничтожить тебя, либо… подчинить. — Сначала они пытались подчинить меня через Лиззи, — медленно сказал Сиэль, вспоминая бриллиант «Хоуп». — Потом через Марию, угрожая ей. Теперь… теперь они просто наблюдают. Ждут. — Ждут, когда вы сделаете ошибку, — кивнул Гробовщик. — Или когда найдут способ воздействовать на вас через того, кто вам дорог. — У меня никого нет, — резко ответил Сиэль, но его взгляд метнулся к Марии и так же быстро отвернулся.Гробовщик заметил этот взгляд. Его губы искривились в странной, почти сочувственной улыбке. — О-хо-хо, — тихо сказал он. — Ты врёшь, граф. И себе, и мне. Но самое страшное — ты врёшь ей. А ложь, как известно, — плохая основа для защиты. Сиэль сжал зубы, но ничего не ответил. — Как их остановить? — спросила Мария, возвращая разговор в нужное русло. — Остановить? — Гробовщик покачал головой. — Их нельзя остановить. Их можно только… перехитрить. Найти их слабое место. И использовать против них же. — И какое у них слабое место? — спросил Сиэль. — Они — люди, — просто ответил Гробовщик. — В отличие от тебя и твоего дворецкого, они всего лишь люди. Старые, богатые, могущественные, но люди. У них есть страхи. Есть амбиции. Есть желания. И они смертны. Это — их слабость. И это — твоя сила, граф. — Смертны? — переспросила Мария. — Но как же… — Долголетие? — усмехнулся Гробовщик. — О, некоторые из них живут очень долго. Есть… способы. Ритуалы. Эксперименты. Но в конечном счёте — они умирают. Ткань не терпит вечности. В отличие от вашего дворецкого. Он замолчал, давая им время переварить услышанное. — Вот что я вам скажу на прощание, — наконец произнёс он, поднимаясь. — Берегите друг друга. Не дайте им разделить вас. Потому что, пока вы вместе — вы сила. А поодиночке — мишени. — Он посмотрел на Марию. — Особенно ты, птичка. Ты для них — ключ. Не дай им подобрать к тебе отмычку. — Я постараюсь, — ответила Мария. — Старайся, — вздохнул Гробовщик. — И заходи ещё. С пирожными.       Обратная дорога в поместье прошла в молчании. Только лошади цокали копытами по мостовой, да ветер свистел в щелях экипажа. Мария сидела, прижавшись к окну, и смотрела на проплывающие мимо дома. Сиэль напротив неё тоже молчал, но его взгляд был устремлён на неё — пристальный, изучающий, полный вопросов, на которые он, кажется, боялся получить ответы. — Ты не боишься, — наконец сказал он. — После всего, что услышала, ты не боишься. — Боюсь, — ответила Мария, не оборачиваясь. — Но страх не поможет. Только действия. — Какие действия? Ты — человек. У тебя нет ни сил, ни связей, ни… ничего, что могло бы противостоять «Наблюдателям». — У меня есть вы, — сказала Мария, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. — У меня есть ты и Себастьян. У меня есть это поместье. У меня есть… дом. Это не так уж мало. Сиэль помолчал, а потом неожиданно протянул руку и коснулся её пальцев, лежащих на сиденье. — Дом, — повторил он. — У меня не было дома долгое время. Было поместье. Была клетка. А теперь… теперь есть что-то ещё. — Он сжал её пальцы и тут же отпустил, будто испугавшись собственной смелости. — Ты права. Это не так уж мало. Вернувшись, они застали в поместье суету. Лиззи, проснувшись и не найдя никого, устроила скандал. Она бегала по коридорам, кричала, что её «бросили», и требовала немедленной организации бала. — Сиэль! — закричала она, увидев его. — Ты уехал без меня! — она ткнула пальцем в Марию. — Это нечестно! — Это было по делу, Лиззи, — устало ответил Сиэль. — Не детские забавы. — А я — детская забава? — Лиззи перевела полный слёз взгляд на Марию. — Ты всё время с ней. Разговариваешь с ней. Смотришь на неё. А на меня… на меня ты даже не смотришь! — Лиззи, прекрати, — Сиэль повысил голос, и в его тоне прозвучала сталь. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Потому что я и есть ребёнок! — закричала Лиззи. — И ты тоже! Или ты забыл?! Ты забыл, каким был? Милым, добрым, весёлым! А теперь ты — чёрствый, холодный, жестокий! И она… — она снова указала на Марию, — она сделала тебя таким! — Это не она, — тихо сказал Сиэль. — Это — жизнь. Та, в которую ты не хочешь смотреть. Тебе нужно успокоиться, Лиззи. Мы поговорим позже. Лиззи всхлипнула и выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Мария смотрела ей вслед, чувствуя странную смесь жалости и вины. — Ты не виновата, — сказал Сиэль, будто прочитав её мысли. — Она… она бы ревновала к любому, кто займёт моё время. Это в её природе. Но это не значит, что ты должна чувствовать себя плохо. — Я чувствую себя плохо не из-за её ревности, — ответила Мария. — А из-за того, что она страдает. По-настоящему. И я не могу ей помочь, потому что то, что она хочет — твоё внимание, твою любовь — я не могу ей дать. Это можешь дать только ты. А ты… не можешь. — Не могу, — подтвердил Сиэль. — И не хочу. Не так, как она хочет. Я уважаю её. Ценю. Но… не люблю. Не той любовью. Он повернулся к Марии, и в его глазах было что-то такое, отчего у неё замерло сердце. — Я не знаю, что такое любовь, — признался он. — После всего, что случилось, я думал, что разучился чувствовать. Он замолчал, не в силах продолжать. Мария смотрела на него — на этого мальчика, который нёс на своих плечах тяжесть, сломавшую бы любого взрослого, и чувствовала, как в груди разрастается огромное, щемящее чувство. Не просто жалость. Не просто нежность. Что-то гораздо большее. — Может быть, — тихо сказала она, — не нужно это называть. Просто… чувствовать. И быть рядом. Как сегодня ночью. Этого достаточно. — Этого достаточно? — переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская неуверенность. — Пока — да, — ответила Мария. — А что будет завтра… посмотрим. Он кивнул, и на его губах появилась тень улыбки — не горькой, не саркастической, а почти счастливой. Мария поднялась в свою комнату, чувствуя невероятную усталость — не столько физическую, сколько душевную. Но в этой усталости было что-то очищающее, как после долгой, трудной исповеди.Она подошла к окну и посмотрела на сад, залитый лунным светом. На ветке старого дуба сидел ворон и смотрел на неё немигающими чёрными глазами.— Что мне делать? — прошептала она. — Как спасти его? Как защитить их всех?Ворон каркнул — один раз, коротко, и улетел прочь.