Предисловие

Они сидели на краю кровати, держась за руки, и молчали. Лампа на столе отбрасывала на стену две тени — одну повыше, другую пониже, — и тени эти соприкасались головами, хотя тела еще сохраняли дистанцию. Где-то вдалеке пробили часы на Вестеркерк — один удар, половина какого-то часа, — и звук этот, низкий и протяжный, поплыл над каналом, над крышами, над спящим городом, который не знал и не мог знать, что происходит в номере семь отеля «Де Лифде». Первым заговорил Пиаже. Он высвободил руку — не резко, а медленно, словно нехотя, — и провел ладонью по лицу, стирая невидимую паутину усталости. — Знаете, что самое странное? — произнес он, глядя не на Выготского, а на лампу, на ее зеленый абажур, на круг света, который она отбрасывала на стол. — Я думал, что, когда скажу это, мне станет легче. Так говорят: признание облегчает душу. А мне не легче. Мне — иначе. Как будто я снял один груз и тут же взял другой. Не тяжелее прежнего, но другой. — Какой же? — спросил Выготский. — Ответственность. — Пиаже наконец повернулся к нему. — Раньше я отвечал только за себя. За свои теории, за свои ошибки, за своих студентов. А теперь я чувствую, что отвечаю еще и за вас. Не потому, что вы просили. А потому, что это — часть того, что я к вам испытываю. Я не хочу, чтобы вам было больно. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Из-за того, что мы не можем... Он не договорил. Выготский покачал головой. — Вы не можете причинить мне боль, — сказал он. — Боль причиняет мир. Обстоятельства. Расстояние. Но не вы. Вы — единственное, что делает эту боль переносимой. — Это очень по-русски, — попытался усмехнуться Пиаже, но усмешка вышла бледной. — Это очень по-человечески. — Выготский помолчал. — Вы сказали, что боитесь. Я тоже боюсь. Но я боюсь не того, что о нас подумают. Я боюсь, что однажды вы перестанете писать. Что расстояние окажется сильнее. Что политика, время, обстоятельства раздавят то, что между нами. Я боюсь потерять вас — не как коллегу, не как оппонента, а как... — он запнулся, — ...как вас. Пиаже слушал, опустив голову. Потом вдруг взял его руку — не для рукопожатия, а просто взял, обеими ладонями, и поднес к своим губам. Не поцеловал — просто прижал, задержав дыхание, словно пытался запомнить тепло его кожи. — Вы не потеряете меня, — сказал он, не поднимая глаз. — Я не знаю, как это устроить. Я не знаю, когда мы увидимся снова. Но я знаю, что, пока я жив, я буду писать вам. И пока вы живы, вы будете писать мне. Это единственное обещание, которое я могу дать. И я даю его. Выготский смотрел на его склоненную голову, на серебристые нити в волосах, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших его ладонь. Он вспомнил их первую встречу в Женеве — дождь за окном, мел в пальцах Пиаже, его сухой, отчетливый голос, произносивший: «Ваша теория слишком русская». Он вспомнил, как они сидели в парижском кафе и Пиаже признался, что завидовал его способности сомневаться. Он вспомнил московский снег и раковину на столе. Он вспомнил все это — десять лет, уместившиеся в одно мгновение, — и почувствовал, как внутри что-то разжалось. Не сломалось — просто перестало быть сжатым. — Жан, — сказал он тихо. — Посмотрите на меня. Пиаже поднял глаза. Они были влажными, но ясными. — Я не знаю, что будет дальше, — продолжал Выготский. — Но я знаю, что сейчас — здесь, в этом номере, в этом городе — я с вами. И вы со мной. И это — больше, чем я когда-либо надеялся получить. Я не ждал от жизни ничего подобного. Я думал, что моя судьба — это работа. Книги. Ученики. Я не думал, что встречу человека, который... Он осекся. Слова, такие правильные в мыслях, рассыпались, едва добравшись до языка. Он никогда не умел говорить о чувствах — только о функциях, стадиях, зонах. Но сейчас от него не требовалось научной точности. Сейчас от него требовалась правда. И он сказал — медленно, неуклюже, но искренне: — ...человека, без которого моя жизнь была бы меньше. Короче. Беднее. Я не знаю, любовь ли это в вашем понимании. Но в моем — это она и есть. Пиаже ничего не ответил. Он просто придвинулся ближе и положил голову на плечо Выготского. Тот обнял его — одной рукой, потом второй, — и они замерли в этом объятии, которое не было ни страстным, ни поспешным, а было — единственно возможным продолжением всего, что они сказали друг другу. Плечо Выготского пахло табаком и одеколоном. Пиаже чувствовал, как под его щекой бьется его сердце — ровно, спокойно, сильно. И это биение было самым красноречивым ответом из всех возможных. — Знаете, — произнес Пиаже, не поднимая головы, — я всегда думал, что настоящая близость — это когда ты можешь говорить с человеком обо всем. Но сейчас я понимаю: настоящая близость — это когда ты можешь с ним молчать. Когда молчание не давит, а заполняет пространство чем-то более важным, чем слова. У нас с вами было столько слов — письма, споры, доклады. А теперь — тишина. И она ценнее всего. — Это потому, что мы наконец перестали бояться, — ответил Выготский. — Раньше мы боялись недоговорить. Теперь — не боимся. Потому что все уже сказано. — Не все. — Пиаже чуть отстранился и посмотрел на него. — Есть еще одна вещь, которую я хочу сказать. Но я не знаю, имею ли я право. — Вы имеете право на все. — Я хочу, чтобы вы остались. — Голос Пиаже стал тише. — Здесь. Сегодня. Не для... — он запнулся, — ...не для того, что вы могли бы подумать. Просто я не хочу, чтобы эта ночь кончалась. Я не хочу просыпаться завтра и знать, что вы — за стеной. Я хочу, чтобы вы были рядом. Вот так. Как сейчас. Выготский почувствовал, как сердце пропустило удар. Он понимал, о чем просит Пиаже. И понимал, что эта просьба — не о физической близости, а о чем-то гораздо более интимном. О доверии. О том, чтобы позволить другому увидеть себя спящим. Беззащитным. Настоящим. — Я останусь, — сказал он. Они не стали гасить лампу. Пиаже снял пиджак и ботинки, Выготский — только пиджак. Они легли поверх покрывала, не раздеваясь, просто чтобы быть рядом. Пиаже положил голову на плечо Выготского. Тот обнял его, и его пальцы — длинные, нервные, пальцы музыканта — медленно гладили его волосы. Пиаже закрыл глаза. — О чем вы думаете? — спросил он. — О том, что завтра наш последний день. — Не надо. Не сейчас. Давайте думать о том, что есть сейчас. — Сейчас — вы. Здесь. Рядом. — Вот именно. — Пиаже прижался теснее. — Я всю жизнь изучал, как дети засыпают. Как они борются со сном и как сдаются ему. А сам я никогда не засыпал при ком-то. Я всегда был один. А теперь — не один. — Я тоже, — сказал Выготский. — Я тоже всегда был один. С самого детства. С тех пор, как умерла мать. Я привык. Я думал, что так и должно быть. Что работа — это и есть жизнь. А теперь... — А теперь? — А теперь я не хочу быть один. Даже если это невозможно. Даже если это только на одну ночь. Пиаже поднял голову и посмотрел на него. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие тени, острые скулы, глубокие глазницы. Но глаза жили. В них отражался свет лампы — два маленьких желтых огонька. — Это не на одну ночь, — сказал он. — Что бы ни случилось дальше — это навсегда. Я не знаю, что значит «навсегда» в мире, где все меняется. Но я знаю, что то, что я к вам чувствую, не пройдет. Ни через год. Ни через десять лет. Никогда. Он снова опустил голову на плечо Выготского. Тот продолжал гладить его волосы — медленно, ритмично, как баюкают ребенка. За окном плескалась вода в канале. Лампа тихо потрескивала. Где-то в соседнем номере заиграло радио — что-то из Малера, тихое и печальное. Они лежали и слушали. И впервые за много лет оба чувствовали — не счастье даже, а покой. Тот самый, которого они никогда не знали и которого не надеялись обрести. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Пиаже заговорил снова. Его голос звучал глухо, словно он уже наполовину спал. — Знаете, что я сделаю, когда вернусь в Женеву? Я напишу статью. О детской потребности в привязанности. О том, что ребенок не может развиваться без того, кто его любит. Это будет моя самая личная статья. Но я нигде не упомяну вас. — Это будет ваша самая честная статья. — Да. Потому что теперь я знаю, о чем пишу. Он замолчал. Его дыхание стало ровнее и глубже. Выготский почувствовал, как его тело, до этого напряженное, постепенно расслабляется, как его голова тяжелеет на его плече. Он не спал — просто лежал с закрытыми глазами, слушая его дыхание. И думал о том, что завтра они проснутся вместе. Что завтра у них еще целый день. Что послезавтра будет поезд, граница, Москва, долгие месяцы ожидания. Но сейчас — сейчас все это было неважно. Сейчас имело значение только то, что человек в его объятиях спит. Что его сердце бьется где-то рядом. Что между ними больше нет ни недосказанности, ни страха. Он поцеловал его в макушку — легко, почти невесомо. Пиаже не проснулся, но что-то почувствовал — его губы чуть дрогнули, словно он улыбнулся во сне. Выготский закрыл глаза. За окном, над Амстердамом, плыла ночь. Каналы отражали звезды. Ветряные мельницы на окраинах города вращали крыльями. Где-то в порту гудел пароход. А в номере семь отеля «Де Лифде» два человека, которых мир разделял во всем — границами, идеологиями, языками, — спали рядом, и это было самым большим чудом из всех, что они знали.