Предисловие

Утро шестого дня началось без стука. Они проснулись одновременно — не от шума, не от света, а от какого-то внутреннего толчка, который заставил обоих открыть глаза в один и тот же момент. Лампа на столе все еще горела — они забыли погасить ее ночью. За окном моросил дождь, мелкий и серый, совсем не похожий на вчерашнее солнце. Канал потемнел. Ветви вязов на набережной гнулись под ветром. Пиаже лежал, положив голову на плечо Выготского, и не двигался. Он чувствовал, как его рука, обнимавшая Выготского, затекла, но не менял положения. Ему хотелось продлить этот момент — последний момент, когда они еще не начали прощаться. — Который час? — спросил он, не поднимая головы. — Не знаю. Часы на столе, но мне не видно. — И не надо. Они полежали еще немного. Потом Пиаже сел — медленно, нехотя, как поднимаются с постели больные. Он выглядел иначе, чем вчера: не то чтобы постаревшим, но каким-то притихшим. Вчерашняя ясность в его глазах сменилась тихой, сосредоточенной печалью. Он знал, что этот день — последний. И Выготский знал. — Сегодня мы уезжаем, — сказал Пиаже. Это был не вопрос. — Да. Поезд в шесть вечера. — У меня на час позже. Я иду через Брюссель. — Я — через Берлин. Они замолчали. Каждый думал о том, что вечером они сядут в разные поезда и поедут в разные стороны. Что завтра утром Выготский будет уже в Германии, а Пиаже — в Бельгии. Что послезавтра они вернутся в свои жизни — он в Москву, в лабораторию, под надзор наркомпроса; он в Женеву, в институт Руссо, к моллюскам и протоколам. И что между ними снова ляжет расстояние — не только географическое. — Я не хочу завтракать, — сказал Пиаже. — Я тоже. — Тогда давайте просто... побудем. Без планов. Без маршрутов. Просто выйдем и пойдем, куда глаза глядят. Они оделись — каждый в своем номере. Выготский зашел к себе, умылся, переменил рубашку. Когда он вышел в коридор, Пиаже уже ждал его — в пальто, с поднятым воротником, без блокнота. Впервые за все эти дни он оставил блокнот в номере. Выготский заметил это, но ничего не сказал. На улице было холодно. Дождь то усиливался, то стихал. Они пошли вдоль канала Принсенграхт, мимо домов с лебедками, мимо барж, груженных тюльпанами, мимо торговок рыбой, которые прятались под навесами. Город прощался с ними серо, скупо, без вчерашнего великолепия. Но им это было к лицу. Солнце слишком не вязалось с тем, что они чувствовали. — Знаете, что я думаю? — произнес Пиаже. — Я думаю, что Амстердам — это город-иллюзия. Он стоит на сваях. Он отражается в воде. Он кажется старым, но на самом деле его перестраивали столько раз, что от семнадцатого века остались только фасады. Он — как наши теории. Мы думаем, что строим на твердом основании, а на самом деле — на песке. — Это очень по-пиажетиански, — заметил Выготский. — Это очень по-амстердамски. Город меняет людей. Вы заметили? Я здесь стал говорить метафорами. Я, который всю жизнь боролся с метафорами как с ненаучным способом мышления. — Метафора — это не враг науки. Это ее черновик. — Вы всегда так говорили. А я всегда спорил. И знаете что? Сейчас я согласен. Они прошли мимо церкви Бегинок, не заходя внутрь. Прошли через площадь Спёй, где позавчера ели мороженое. Прошли по мосту, с которого смотрели на детей с корабликом. Город был полон призраками их собственных шагов, их собственных слов, их собственного смеха. Каждый угол напоминал о чем-то. И это было мучительно. К полудню они оказались в Вонделпарке — большом зеленом массиве на окраине города, куда редко заходили туристы. Здесь было пусто. Мокрые деревья роняли капли. По дорожкам бегали белки. Они нашли скамейку под старым дубом и сели. Дождь на время перестал. Небо оставалось серым, но в разрыве облаков показалась бледная полоска света. — Я всю ночь думал, — сказал Пиаже. — О том, что мы вчера говорили. О том, что вы сказали. И о том, что я сказал. — И? — И я не жалею. Ни об одном слове. — Он помолчал. — Но я думал и о другом. О том, что мы возвращаемся в мир, который не примет того, что между нами. Вы — в Москву, где за вами следят. Я — в Женеву, где я должен быть мэтром. И мы не сможем писать друг другу так, как писали раньше. Ваши письма читают. Мои — возможно, тоже. Мы должны быть осторожны. — Я знаю, — ответил Выготский. — Я думал об этом еще вчера. Когда вы сказали... то, что сказали. Я подумал: как мы теперь будем? Как мы спрячем это в письмах? И я придумал. — Что? — Мы будем писать о науке. Как всегда. О новых экспериментах, о статьях, о конференциях. Но между строк — мы будем писать о нас. Вы будете спрашивать мое мнение о какой-нибудь статье — и это будет значить, что вы думаете обо мне. Я буду отвечать, что не согласен с вашим методом, — и это будет значить, что я скучаю. — Шифр, — усмехнулся Пиаже. — Как в военной разведке. — Как в клинической беседе. Ребенок говорит одно, а имеет в виду другое. Мы это изучали. Теперь мы это применим. Пиаже кивнул. Он смотрел на белку, которая грызла орех на соседнем дереве, и думал о том, что они только что изобрели свой собственный язык. Не язык любви — язык выживания. И это было так похоже на них: превратить даже это в систему, в код, в структуру. — Вы помните нашу первую встречу? — вдруг спросил он. — В Женеве. Дождь. Вы опоздали. — Я не опоздал. Я приехал на том поезде, на котором смог. — Вы вошли в аудиторию в неуклюжем пальто и сели на последний ряд. Я сразу понял: этот человек будет меня раздражать. — И? Раздражаю? — Больше, чем когда-либо. — Пиаже повернулся к нему, и в его глазах блеснула та самая, старая искра. — И я надеюсь, что так будет всегда. Выготский улыбнулся — грустно, но искренне. — Я тоже на это надеюсь. Они просидели в парке до середины дня. Говорили о пустяках, о науке, о будущем — но не о том будущем, которое наступит после разлуки, а о том, которое могло бы быть. Пиаже рассказывал о своем замысле книги о детском представлении мира. Выготский — о работе над «Мышлением и речью», которая должна была стать его главным трудом. Они обсуждали это так, словно впереди у них были десятилетия совместной работы. Словно не было ни границ, ни политики, ни болезни, которая уже подтачивала легкие одного из них. Когда солнце начало клониться к закату, они вернулись в отель. Пора было собираться. Чемоданы уже стояли в холле. Портье подал счет. Все было буднично, обыденно, невыносимо. У дверей номера семь они остановились. Пиаже смотрел на Выготского — долго, молча, словно пытался запомнить каждую черту его лица. Потом достал из кармана блокнот — тот самый, который не брал с собой весь день. — Я хочу вам кое-что отдать, — сказал он. — Это страница, которую я написал сегодня ночью. Пока вы спали. Я не хочу, чтобы вы читали ее сейчас. Прочтите в поезде. Или в Москве. Или когда-нибудь потом. Он вырвал страницу, сложил ее вдвое и протянул Выготскому. Тот взял. — Я тоже хочу вам кое-что отдать, — сказал он. — Но у меня нет блокнота. Только слова. — Говорите. — Я не умею прощаться. Я никогда не умел. Когда умирала мать, я не знал, что сказать. Когда уходил брат на фронт, я молчал. Я и сейчас не знаю, что сказать. Кроме одного: вы были правы. Вчера, когда вы сказали, что это навсегда. Я не знаю, что значит «навсегда». Но я знаю, что ничего подобного в моей жизни не было. И не будет. Что бы ни случилось дальше — это было. И это — мое. Пиаже слушал, опустив голову. Потом шагнул к нему и обнял — крепко, без той неловкости, что была в первый вечер. Выготский обнял его в ответ. Они стояли так несколько секунд — или минут, кто считал? — а потом Пиаже отстранился. Его глаза были сухими. Он улыбался — той самой, сдержанной улыбкой, которую Выготский видел в Женеве, когда они встретились впервые. Но теперь в этой улыбке не было защиты. Только тепло. — До свидания, Лев. — До свидания, Жан. Они не поехали на вокзал вместе. Пиаже ушел первым — его поезд отходил раньше. Выготский стоял у окна в холле и смотрел, как его фигура удаляется по набережной Принсенграхт. Он не обернулся. И Выготский был рад этому — он не хотел, чтобы последним воспоминанием был взгляд через плечо, полный тоски. Он хотел запомнить его идущим вперед. Через час он сам сел в поезд до Берлина. В купе было пусто. За окном проплывали поля Голландии — плоские, серые, прорезанные каналами. Он достал из кармана сложенную страницу и развернул ее. Почерк Пиаже был твердым, но в конце строки чуть дрожали — словно рука, выводившая их, колебалась. «Мой дорогой Лев! Я пишу это ночью, пока Вы спите рядом. Ваше дыхание ровно, Ваше лицо спокойно. Я смотрю на Вас и думаю: вот человек, который изменил мою жизнь. Не мою теорию — ее я менять не собираюсь, — но мою жизнь. Вы вошли в нее десять лет назад, вооруженный диалектикой и яростным желанием спорить. Вы хотели опровергнуть меня. А вместо этого — стали мной.* Я не знаю, когда мы увидимся снова. Я не знаю, увидимся ли вообще. Но я знаю, что каждое письмо, которое я Вам напишу, будет содержать больше, чем слова. Каждый вопрос о Ваших экспериментах будет значить: „Я думаю о Вас“. Каждое возражение будет значить: „Я жду Вас“. Каждая пауза между письмами будет значить: „Я скучаю“. Вы научили меня тому, чему я не учился тридцать лет: что наука — это не только структуры. Что за каждой стадией стоит живой ребенок. Что за каждым экспериментом стоит человек. Что за каждым письмом стоит сердце. Я не говорю Вам „прощайте“. Я говорю: „До следующего письма“. А следующее письмо — это уже завтра. Ваш Жан P. S. Раковину я оставил Вам. Она Ваша. Она всегда была Ваша». Выготский дочитал. Сложил страницу. Убрал в карман — туда же, где лежала та, первая, из поезда: «Как человек. Как ученый. Как всё». Теперь их было две. Две страницы из блокнота. Два признания, написанные одной рукой. За окном темнело. Где-то впереди была граница, а за ней — долгая дорога в Москву. Он закрыл глаза. И перед ним встало лицо Пиаже — не такое, как сегодня, заплаканное и растерянное, а такое, как вчера, во дворе Бегинок: ясное, светлое, с той новой, уязвимой открытостью, которая появилась в нем после того, как он нашел свое слово. Это было последнее, что он увидел перед тем, как заснуть. И это было лучшее, что он мог унести с собой.