Euphoria

I'd say they're looking up Take all my trouble cause I had enough I'd say they're looking up And I'm feeling so fine I'd say they're looking up Take on whatever cause I'm feeling tough You say I'm going down But I'm feeling so fine SafetySuit — Looking Up.

      Тени, поярче губы, взъерошить волосы и добавить ещё больше блёсток. Мишель отодвигается от зеркала и кивает своему отражению — вроде бы получилось так, как она хотела.       Одёргивает короткие джинсовые шорты цвета хаки, поправляет майку в тонах фуксии и обувает чёрные ботинки, когда в проёме появляется мама.       — Куда ты собралась в такое время?       — В шахматный клуб.       — Разве в притонах играют в шахматы?       — Ещё как играют!       — Мне, как и тебе, тоже тяжело, но…       — О, нет-нет, мама, — Мишель интонационно выделяет «мама», и Саре кажется, что ей в лицо плеснули серной кислотой, — тяжело здесь только мне. Ты же до недавнего времени вообще не интересовалась нашей жизнью. И вряд ли бы проявила к ней интерес, если бы папа не умер.       — Что ты такое говоришь?!       — А как ещё это назвать? Семнадцать лет ничего от тебя слышно не было, а сейчас ты пытаешься быть мамой. Смешно. Ты всего лишь играешься. И когда наиграешься, вновь оставишь.       — Мишель, я совершила ошибку, бросив твоего отца, тебя, но сейчас я здесь, — Сара протягивает к дочери руку, но та отшатывается.       — Зато я не здесь, — грубо заканчивает диалог Мишель, хватая куртку и хлопая дверью.       — И где мне тебя искать?! — кричит ей вслед женщина.       — Желательно в морге!       Феерично хлопнув калиткой, Мишель засовывает руки в карманы куртки и бодро направляется в дом к Натаниэлю Килленгстону — однокласснику, квартира которого, наверное, больше, чем вся их школа. Пройдя квартал, Джонс опускается на асфальт и закрывает лицо ладонями. Её смелость и дерзость исчезают, когда плечи начинают дрожать.       Она знает, что папа бы не одобрил её поведение и отношение к женщине, которая её родила. Но папы нет, погиб от пули, помогая людям эвакуироваться, когда Танос решил устроить Земле Ад. Папа бы сказал, положив ладонь на плечо: «Я всё понимаю, Мишель, тебе больно и обидно, но это — твоя мама. Мы причинили друг другу достаточно боли, хватит с нас».       — Но тебя нет, — вслух шепчет Мишель, отняв ладони от лица и наблюдая за тем, как мимо проезжают машины. — Тебя нет. Я осталась одна. Ты всегда обещал быть рядом и защищать меня. Но тебя нет. И я совершенно не знаю, что мне делать. Ладно, мне пора идти. Я люблю тебя, пап.       И, встав и отряхнувшись, продолжает свой путь одна.

***

      Питер никогда не был сторонником вечеринок. Одно дело собраться небольшой компанией, где вас от силы трое-пятеро, а другое дело — пригласить на вечеринку тех, кого ты даже не видел. Это напоминает ему «Великого Гэтсби», и Паркер грустно улыбается — надо же, даже спустя столько лет всё ещё актуально.       Фиолетовый неон, извивающиеся тела, прижимающиеся к друг другу; громкий смех, голоса, старающиеся перекричать музыку и басы; мальчишки и девчонки, жадно целующиеся на диванчиках.       — Садись уже. Не стой, как истукан.       Питер дёргается и оборачивается. На диванчике сидит Гвен Стейси и с меланхоличным видом потягивает коктейль, который из-за неона горит кислотно-зелёным. Гвен немногословна, говорит так, словно рубит, но всегда по делу.       — Привет, Гвен.       — Привет.       — Что ты пьёшь?       — Коктейль, Натаниэль дал. Кажется, это «Калифорния». Или «Лос-Анджелес». В общем, какое-то вычурное название. Хочешь попробовать? — её голос звучит механически, и Питер задумывается: «Что же в твоей жизни произошло, раз ты здесь, Гвен?»       Но вслух, конечно, не спросит.       — Нет, спасибо. Ещё только начало вечера.       — С него не пьянеешь.       — Правда, не стоит.       — Лучший способ всё забыть — напиться, — монотонно произносит Гвен. Питер качает головой и, оттолкнувшись ладонями от обивки дивана, поднимается на ноги.       — Нет. Я пробовал, не получается.       Ещё как пробовал. И много ещё чего пробовал. Курил, давился никотиновым дымом, скуривал пачку за пачкой, даже у Флэша сигареты «стрелял», но ничего. Напивался, и что, что его супер-паук укусил, всё равно пьянел, но ничего не забывалось. Когда просыпался, вспоминал, что некоторый период в жизни Тони Старка был таким же.       Когда настанет его Афганистан?       Питер не знает.       — Привет, Паркер.       — Привет, Мишель.       Они кивают друг другу и начинают отходить назад, словно готовятся к дуэли, но расхождению мешает Натаниэль, который приобнимает их обоих за плечи и хрипло произносит:       — А для вас, ребята, у меня, кажется, кое-что есть.       Отпустив плечо Питера, Натаниэль заводит руку назад и берёт со стола бутылку. Прозрачная, с какой-то красной этикеткой, но с тёмной, даже чёрной жидкостью внутри.       — Это что? — осведомляется Мишель, чуть хмурясь. Неон причудливо играет с её лицом, заостряя черты и подчёркивая, какие красивые у неё глаза. Питер не сводя глаз, смотрит на одноклассника.       — Лучший алкоголь в вашей жизни, ребята. Я серьёзно. Так голову вскружит, что…       — Там что, экстази? — доходит до Питера. Он тоже начинает хмуриться. Нет уж, до наркотиков ему бы не хотелось доходить. Это окончательно сведёт Мэй в могилу, а она и так страдает из-за него в последнее время. Хватит с неё. И с него, наверное, тоже хватит.       — В этом доме экстази и прочая хрень не приветствуются, — подняв руку с бутылкой, важно изрекает Нат. — Забыли, что мои родители занимаются производством алкоголя? Всего лишь старый семейный рецепт, согласно этикетке. Какие-то травы, этот напиток ещё мой дед готовил.       — Это как-то сомни… — начинает тянуть Питер, но замолкает, когда Мишель закатывает глаза. Она вытягивает смуглую руку и выхватывает бутылку. Запрокинув голову, начинает пить.       — Пей, Мишель. Пей до дна. Это же «Эйфория», — Натаниэль ведёт пальцами по её плечу, чертя только ему одному известные узоры. — Почувствуй её, — шепчет, словно змей-искуситель. Отпив половину, она протягивает бутылку Питеру, сверкая глазами.       — Тебе что, особое приглашение нужно, Паркер?       Он колеблется лишь несколько секунд. В конце концов, он в поисках того, что заглушит его боль.       «Эйфория» кажется не таким уж и плохим вариантом.

***

      А затем начинается.       Кажется, сначала они жадно целуются на одном из каких-то диванчиков. Кажется, его ладони на её ягодицах, а её пальцы — в его волосах. Кажется, они распластываются по всему дивану, потому что кто-то вскакивает и что-то орёт, кажется, куда-то посылает, но Питеру всё равно. Как, впрочем, и Мишель. Напиток ударяет в голову, все ощущения и чувства обостряются, поднеси спичку — всё вспыхнет.       Как они оказались в спальне за закрытыми дверьми, из-за которых музыка стала доноситься чуть приглушённо, они не знают. Целуясь, сбрасывают ботинки, цепляясь за друг друга, добираются до кровати падают на неё. Мишель оказывается снизу, извивается, подтягивается чуть выше, чтобы оказаться лицом к лицу с Питером, касается носом его носа и смеётся. Но прекращает, когда Питер, как изголодавшийся вампир, впивается в её шею, кусая нежную кожу и оставляя след.       Свой след.       Джонс распахивает глаза, улыбается, кладёт ладонь на заднюю часть шеи Питера, скользит вверх, проводит по тёмным волосам, пока он с шеи переходит на ключицы, скользит ладонями по её телу и останавливается на её бёдрах.       Питер не понимает, откуда он знает, что надо делать. Но, кажется, он на правильном пути, раз Мишель призывно изгибается, прижимается к нему сильнее и чуть оттягивает пряди волос на затылке. Куда делось всё смущение, когда Мэй заводила разговоры о девушках; куда делась вся неопытность, раз сейчас он чётко понимает, что нужно.       Мишель не понимает, почему она ещё не оттолкнула его и не заломила Паркеру руки, как её учил папа. Она понимает, что всё дело в напитке Натаниэля, без него и без всего, что в их жизнях произошло, она и Питер не дошли бы до этого, Мишель это прекрасно знает. Вместо этого она помогает ему избавляться от одежды, когда сама оказывается без неё, скользит ладонями по его плечам и удивляется количеству родинок на его теле.       — Ты куда? — хрипло (и недовольно) выдаёт, когда Питер отстраняется от неё и тянется к прикроватной тумбочке.       — Ну, я за защиту.       — Я пью противозачаточные, — Мишель фыркает. — Борюсь с акне. Можешь не волноваться, я не забываю о приёме таблеток.       — Ответственность не должна лежать лишь на девушке.       — Паркер, я тебя сейчас ударю.       — Хорошо, — он начинает смеяться, возвращаясь к Мишель. — Тогда я тебя…       — Нет, если будешь продолжать в таком же духе, то тебе ничего не светит.       — Я сомневаюсь, — глаза Питера блестят, и Мишель ловит себя на мысли, что любуется им. Да уж, видимо, совсем им «Эйфория» в голову ударила, раз они ведут идиотскую беседу про предохранение (нет, вопрос важный, но Джонс кажется, что это звучит абсурдно), смеются, да ещё и появившаяся в голосе у Паркера уверенность прибавляют ситуации ещё большую абсурдность.       — Не светит. И проверять не сове…       Она взвизгивает, когда он подминает её под себя и упирается ладонями в матрас по обе стороны от её лица. Волосы падают Питеру на лицо, и Мишель невероятно сильно хочется его поцеловать. Она приподнимается, убирает вылезшие пряди ему за уши и целует.       — Не стоило брать напиток из рук Натаниэля.       — Определённо.       — Мне так хочется…       — Я знаю. Мне тоже.       Эй-фо-ри-я.       Именно это чувствует Мишель, когда они оказываются кожей к коже, когда Питер медленно входит в неё; когда они неотрывно смотрят другу в глаза. Питер сдерживается, даёт ей время привыкнуть к новым, неизвестным ранее ощущениям, не хочет сделать ей больно (жизнь и так сделала ей больно), но у Джонс, кажется, другие планы. Она хватается за его шею, приподнимается от постели и шепчет на ухо, дополняя всё милой улыбкой:       — Будешь продолжать в том же духе, всей школе расскажу, что ты черепаха, Паркер.       — Питер. Меня зовут Питер.       — Я запомню, если мне понравится.       Когда она в эйфории произносит его имя, Питер позволяет себе улыбнуться и впервые за долгое время — искренне.

***

      — Да пошёл ты!       — Собирайте шмотки и проваливайте! Родаки приезжают через три часа, а вы валяетесь в их спальне! Помогайте прибираться, либо не мешайтесь и убирайтесь отсюда!       Мишель взъерошивает волосы и прижимает к груди куртку, пока Питер подхватывает их обувь и заверяет, что они, пожалуй, уберутся. Обуваются они уже на улице, щурясь от восходящего солнца.       — Позавтракать бы, — тянет Питер, пока Мишель рядом смотрит на осыпавшиеся с век блёстки на своих щеках и пытается хоть немного их оттереть. Вздохнув, она решает заняться этим позже и, повернув голову, говорит:       — Здесь неподалёку есть закусочная. Недорого и очень вкусно. Идём?       Питер кивает. Мишель кутается в куртку, делится мятной жевательной резинкой, завалявшейся в кармане. Паркер, заметив, как она ёжится, отдаёт ей свою куртку, пресекая любые попытки Джонс вернуть её.       В закусочной они — единственные клиенты, поэтому могут выбрать любой столик, угодный душе. Мишель выбирает возле окна, садится, не оставляя никакого выбора, и Питеру остаётся лишь подчиниться. Они заказывают два кофе, гамбургер и, переглянувшись, берут ещё и большую яичницу, посыпанную зелёным луком.       — У нас, наверное, у обоих жизнь пошла по наклонной, раз мы проводим время на сомнительных вечеринках, целуемся с незнакомыми и пьём, чтобы забыться, — философски произносит Мишель, когда им приносят их заказ.       — Ты ещё кое-что забыла.       — Что?       — Спим друг с другом, — уточняет Питер, насыпая сахар в свой стакан. Она пожимает плечами.       — Что ж, верно.       — И пусть это было всего лишь один раз.       — Надеюсь, больше этого не повторится.       — Не понравилось?       — Питер, я тебя сейчас ударю, и мне за этого ничего не будет, — она мрачнеет. — Не дело это — спать с человеком в таком состоянии. Мне кажется, в этом напитке было экстази. Нужно будет что-то с этим делать.       — Да, а скольких людей он мог споить, — соглашается с ней Питер. — Мы, наверное, ещё «легко» отделались. Кто знает, что могло бы быть. Может, вообще бы магазин завалились грабить.       Мишель впервые за утро улыбается и прищуривается.       — Для тебя лучше провести ночь со мной, чем грабить магазин?       Питер пытается пнуть её под столом, но Джонс уворачивается.       — Ладно-ладно. Скажи мне, что же произошло в твоей жизни, раз ты докатился до такого?       — Смерть Тони, моего…       — Я знаю. Ты что-нибудь пытался с этим делать, чтобы, прости, жить дальше?       — Мэй пыталась. Записала меня на курсы мистера Роджерса, а зачем? Да, я не спорю, что он много кого терял, но он остался с мисс Романофф. Она живая, тёплая, он может к ней прикасаться. Она поправится и будет жить дальше. Его лучший друг тоже жив и в порядке. И это здорово, но не ему вещать о потерях.       — И не поспоришь.       — А что произошло у тебя?       — Папа умер, когда началась вся эта заварушка с Таносом. Работа. Смертельный выстрел, когда занимался эвакуацией жителей. До последнего всем помогал, как же это на него похоже. Я бы, может, не занималась всем этим, если бы не появление мамы, возомнившей, что она имеет на меня такие же права, как и папа. Но, слава богу, опекать она меня будет только до совершеннолетия, дальше, надеюсь, наши пути разойдутся.       — Звучит эгоистично.       — Не тебя меня судить, о’кей? — она хочет разозлиться, но не может — устала. Чертовски устала. — Я понимаю, как это звучит, но ничего не могу с собой поделать. Обида вот здесь стоит, — проводит ладонью по горлу.       — Тогда нам надо с этим что-то делать. Со всем этим.       — И что ты предлагаешь, умник?       — Через месяц будет очередная вечеринка. Предлагаю попытаться изменить своё поведение и отношение к близким людям. Если мы хоть немного почувствуем себя лучше, то не появимся на этой вечеринке, а встретимся, например, в этой закусочной. Я угощу тебя, чем захочешь, — на этих словах Мишель улыбается. — Если же нас устраивает напиваться и оставлять печень на вечеринках, то в закусочной нас не будет. Идёт?       — Идёт.       Они пожимают друг другу руки.

***

      Мэй с опаской наблюдает, как Питер причесывается, а затем направляется к полке с обувью.       — Ты на вечеринку? — интересуется она. Питер поворачивает голову и улыбается.       — Надеюсь, что нет.       — А куда?       — У меня, кажется, свидание.       — И с кем?       — Мишель. У неё кудрявые волосы и красивые глаза. Все в блёстках.       — Сюда лучше красные кеды, — шмыгнув носом, произносит Мэй. Питер, поднявшись на ноги, заключает тётю в объятия.       — Прости, что несколько месяцев мотал тебе нервы. Я очень люблю тебя и не хочу потерять. Прости. Теперь всё будет иначе, обещаю.       — Ничего, я всё понимаю, — она крепко обнимает его и зажмуривается. — Это тяжело, Питер.       — Но у меня есть ты.       — Но у тебя есть я, — подтверждает Мэй, — и всегда буду.

***

      Мишель красит губы персиковой помадой и поправляет прядь волос, что так и норовит выскочить из причёски. Сара за её спиной вздыхает:       — Ты опять уходишь на вечеринку? И где мне тебя искать на этот раз?       — Нет, не угадала. Я иду на свидание, — Мишель оборачивается. — В закусочную недалёко от нашего дома. Туда, где папа впервые увидел тебя.       — Правда? Хочешь, я потом тебя встречу? Зайдём в супермаркет, купим чего-нибудь, посмотрим фильм… Да без разницы, что посмотрим.       Мишель молчит, и Саре кажется, что она вновь швырнёт в неё парочкой язвительных слов в лучшем случае, а в худшем — промолчит и посмотрим ледяным взглядом. Но вместо этого дочь неуверенно произносит:       — Было бы здорово, мама.       И бросается к ней, хватаясь за плечи и утыкаясь лицом в грудь. Женщина прижимает к себе дочь, словно хочет укрыть от всех бед мира, пока Мишель давится слезами и словами:       — Пожалуйста, прости меня и не оставляй. Мам, пожалуйста, я хочу, чтобы ты осталась. Осталась после моего совершеннолетия, я хочу…       — Я останусь. Обещаю. Хватит с нас потерь.

***

      Питер нервничает, смотря на часы на левой руке. Мишель опаздывает на пятнадцать минут, и ему кажется, что она не придёт. Да и с чего он взял, что она появится? Всё, что они творили, было под действием «Эйфории», утром, может, эффект сохранился, раз она согласилась встретиться с ним?       Кто знает.       Питер уже готов взять телефон и позвонить ей (и убедиться, что она на вечеринке), как знакомый голос раздаётся рядом с его ухом:       — Я определилась с тем, что ты мне закажешь. «Эйфорию», пожалуйста.       И Мишель с улыбкой устраивается напротив, подпирая щеку рукой.       А Питер и глаз не может отвести.       Кажется, он попал в свой Афганистан.