Блаженная

Гном с удовольствием напился, сложив широкие мозолистые ладони лодочкой. Место было чудесное: зелёная цветущая лощина, ручеёк с прохладной вкусной водой, деревенька вдали, небольшая и на вид уютная. Вот только встретили их там неприветливо: ворота не открыли, слушать не стали, лишь арбалетчики грозили болтами из-за частокола. А ведь просили-то всего ничего: ночлега для уставшей компании да, может, хлеба немного… Видать, не осталось в Эрафии добра и гостеприимства. Ну, разве только у одной блаженной друидки, чтоб ей пусто было. Опять, кстати, куда-то удрала вместе с ручным стрекозлом своим! — Слышь, колбаса говорящая, — гном почесал бороду и его потемневшее, сморщенное, как древесная кора, лицо исказила хитрющая гримаса. — Я что думаю: пока наша блаженная не пришла, давай тот сундук откроем, а? Ну хоть одним глазком поглядим на золото-брильянты, а то снова ведь раздаст всё неведомо кому. Кентавр привычно пропустил мимо ушей «говорящую колбасу» — не худшее имя из тех, какими его награждал приятель за время их… ну, наверное, дружбы. Вынужденной, правда. — Угомонись, Прыщ, — посоветовал он. — Не подрывай боевой дух в войсках. — Это я подрываю?! — возмутился Прыщ. — Это я, значит, подрываю? А то, что нам жрать нечего — тоже моя вина? Да я уже твои копыта грызть готов, когда ты их наконец откинешь! Вот скажи, это нормально вообще? Не отряд, а цирк! Стоит только нашей блаженной увидеть какого-нибудь уродца несчастного — коне-е-е-ечно, срочно надо спасти, отмыть, вылечить и с собой таскать! А чем весь зверинец кормить, где ночевать — это, смотрите-ка, не её проблемы! Добить, чтоб не мучились, если уж так жалко — и дело с концом! — Ага, — кентавр переступил копытами, отмахнулся хвостом от назойливых слепней, облепивших его круп. — Я вот помню, как мы в лесу нашли одного гнома со сломанной ногой… и с таким ужасным характером, что его даже из родной норы выперли. Может, и его надо было добить, а, Прыщ? — Меня не надо добивать, я полезный, — сбавил обороты гном. — Но вот Маньку на кой ляд было спасать и выхаживать? Мантикора, привыкшая отзываться на Маньку, подняла косматую голову и зевнула. Крыло, перебитое в драке с гаргульями, давно зажило, но покидать своих спасителей Манька не собиралась. Как и страдающий несварением (а уж как от его несварения страдали остальные!) цербер, слепой василиск, трусливый грифон по кличке Воробушек… Гном, поняв, что от говорящей части отряда сочувствия не дождётся, пошёл жаловаться Воробушку. Тот, конечно, тоже был не лучшим собеседником, особенно сейчас — его львиная часть неровно дышала к Маньке, орлиная активно эти чувства осуждала, и грифон от внутренних конфликтов стал совсем рассеянным. Зато хоть не ругался. — А ночевать мы где будем? — страдал Прыщ, прижавшись к тёплому боку Воробушка и укрывшись, как одеялом, его крылом. — К деревне нас на выстрел не подпустят, это ясно. В палатку санитарную набьёмся и будем всю ночь Бобика нюхать? Такая перспектива даже Воробушка проняла — он вздрогнул и защёлкал клювом, выражая горячее нежелание нюхать Бобика. — Вот то-то же! — фыркнул Прыщ. — А она опять, видно, кого-то спасает! Хоть бы кого съедобного в этот раз приволокла! До-о-брая она, всех жалеет! Тьфу… — Эй! — звонкий девичий крик развеял сонную тишину. — Эй, Прыщ, всё ещё ворчишь? Гном, вмиг забыв про брюзжание, вскочил на ноги, и его смуглое морщинистое лицо расплылось в широкой улыбке. Воробушек неуклюже, по-птичьи засеменил навстречу невысокой девушке в зелёном плаще. Манька, довольно урча, потрусила следом, Бобик замотал обрубком хвоста и от радости громко испортил воздух. Спешившись, девушка вприпрыжку побежала к ним. Потрепала на ходу Маньку по косматой гриве, чмокнула Бобика в средний нос, увернулась от разыгравшегося Воробушка. Стрекозёл, ядовитый змий, которого они когда-то выменяли у таталийского зверолова на мешочек самоцветов, дремал на плечах друидки, как чешуйчатое боа. Он открыл глаза, глянул на всех с презрением и перелетел к Прыщу, как к самому спокойному из маленького, но шумного отряда. — Ночевать сегодня в деревне будем, — радостно сообщила предводительница, наобнимавшись со всеми. — Там, думаю, и останемся жить: место хорошее, воздух чудесный, Маньке с Воробушком раздолье… Красота. — Как в деревне? — растерянно переспросил Прыщ. — Они нас давеча и к воротам-то не пустили, грозились болтами арбалетными, как ёжиков, утыкать! — Жестокие, злые люди, отказавшие нам в приюте и пожалевшие куска хлеба… — вздохнула девушка, и в её глазах на миг мелькнула непритворная печаль. — Что же, их постигла та справедливость, какую они заслужили. Она, утратив интерес к разговору, отвернулась. Только бледность да чуть дрожащие руки выдавали: совсем недавно колдовала, и колдовала нешуточно. Бобик подставил пузо под почесушки, смешно задрыгал лапами. Манька включилась в игру, даже Говорящая Колбаса прицокал, устроился рядом. Влюблённый Воробушек грустно ворковал в стороне. Запах горелой плоти здесь, у озера, не чувствовался. Хорошо бы в этот раз справедливость оказалась ледяной стрелой, подумал Прыщ, а не как давеча, метеоритным дождём. А то от жареной человечины у Бобика изжога обостряется.