Блаженная

Годом ранее

— Миррель! Резкий окрик наставницы заставил вжать голову в плечи — привычка к повиновению сидела крепко. Но сейчас Миррель не могла позволить себе отступить: плотнее прижав к груди свёрток, она толкнула плечом высокую калитку загона. — Миррель, дрянная девчонка! Остановись немедленно, ты нарушаешь… — Это вы нарушаете! — Тихая ярость наконец прорвалась открытым бунтом, и Миррель обернулась, прямо встретив взгляд наставницы. — Им можно помочь! Им необходимо помочь! — Да кем ты себя возомнила, блаженная?! Споришь с волей Небес? — пожилая друидка пыталась воззвать то ли к страху, то ли к совести взбунтовавшейся ученицы. Напрасно — та была уверена в собственной правоте, а страх… Страх кончился давно, в первые же часы эпидемии. Чума в городе вспыхнула стремительней лесного пожара. Видимо, кто-то из новобранцев принёс её с собой, а рекрутёры недоглядели, одержимые лишь желанием быстрее увеличить войска, приступить немедленно к тренировкам… Гномы пытались бороться с болезнью сами, крылатые всадники безжалостно добивали заболевших пегасов, гордые единороги прятались в роще и умирали там в одиночестве. Молодые эльфы, лишённые иммунитета против заразы, сгорали стремительно и необоримо. Шептались, что и с Драконьего утёса чума собирает свою страшную дань. И только те, кто должен был бороться — герои и чародеи, верхушка города — расползлись по своим домам, закрыв ставни и двери, не слушая стонов и просьб о помощи. Прятали свои подлые, трусливые душонки, как бронёй укрываясь якобы предсказанием астрологов. Миррель не стала прятаться. Над загоном кентавров витал душный, сладковатый смрад. Хрипели умирающие — и на пороге вечности отчаянье животной части побеждало человеческий разум; с губ срывались не мольбы, но обречённое ржание. Им, кентаврам, многочисленным, не особо ценящимся в войсках, никто не мог — не хотел — помочь. Кроме одной блаженной недоучки. Пятый день Миррель выбиралась, никем не замеченная, из башни магов, от липких, притворных сетований и бестолковых молитв — и шла делать хоть что-то. «Восстановление», тайком вычитанное в библиотечной книге, почти не помогало от заразы: всё-таки предназначено оно было лечить боевые раны. Захлёбываясь злыми слезами отчаянья, Миррель думала, что её якобы разумные сородичи-люди придумали тысячи способов убивать магией — и почти не придумали способов исцелять. Поначалу Миррель пыталась вылечить всех — отчаянье и надежда в глазах, обращённых к ней, заставляли собраться, унять дрожь в руках и творить магию так чисто и чётко, как никогда не выходило на тренировках. Она иссушала до дна все резервы, шла, шатаясь, к колодцу за городскими стенами — во время чумы никто не охранял ворота, — жадно пила и снова возвращалась в загон, ставший чумным бараком. Они всё равно умирали, умирали у неё на руках — но, оставалось надеяться, хоть не так тяжело и страшно, как без её, Миррель, скудной помощи. Миррель перестала бояться заболеть в первый же день. На другой — перестала брезговать, вытирая лоснящиеся крупы от кала, рвоты, едкого пота с гноем. На третий — перестала вздрагивать, когда её подопечные сдавались безжалостной чуме. На четвёртый день ничего не осталось, совсем ничего, пустота внутри — и воля, упрямая воля, не позволяющая сдаться. И проблески надежды. А сейчас наставница, старая лицемерная дура, пыталась напугать её волей небес? Вся усталость последних дней, весь неизжитый страх, гнев, ярость, отчаянье, — всё сплелось в её хриплом, безумном смехе. Глядя в лицо наставницы, Миррель послала её — вместе с небесами, звёздами и астрологами — в такие места, о которых приличной девушке и знать-то не следовало. Потому что — что они ей сделают? Ни один не посмеет зайти за ней следом в заражённый загон. А после… А до «после» ещё надо дожить. Миррель, не слушая больше упрёков и угроз, решительно вошла в барак. Нескольких кентавров ей — кажется, не сглазить бы — всё-таки удалось спасти, и теперь выздоравливающим нужна была пища. И аппетит у них был прямо-таки лошадиный. Но из тех, кого она лечила, до конца эпидемии дожил только один. Миррель не сопротивлялась и не оправдывалась, когда — теперь-то осмелевшие! — наставники вытащили её из опустевшего барака. Сил не осталось ни на что, всё вокруг подёрнулось мутной дымкой от усталости и истощения. Куда её ведут, зачем — было всё равно. Суд она тоже слушала вполуха, опасаясь только слишком надолго моргнуть и провалиться в сон окончательно. Пощипывала себя украдкой, вздрагивала, улавливала лишь обрывки слов и обвинений: Пошла против воли небес… Перечила наставникам… Украла бесценные книги заклинаний… Создала своими необдуманными действиями угрозу массового заражения… По-настоящему проснулась Миррель лишь один раз, когда пробился сквозь сонную дымку печальный, глубокий голос любимого учителя. — Всего одна жизнь, девочка, — сетовал он. — Стоило ли идти против всех нас, против правил и законов, чтобы спасти всего одну жизнь? — Всего?! — выплюнула Миррель, вмиг проснувшись, шалея от ярости и осознания, какой дурой была всё это время, до чумы. — Всего? Для вас жизнь — это «всего лишь»? Да как вы, трусы, мерзавцы, смеете меня судить? Я, неумеха, спасла жизнь! Целую жизнь живого существа, а вы… Вы!.. Вспышка ярости выжгла остатки сил, и Миррель села прямо на пол в большом зале форта, уткнулась лицом в колени. Жить с открывшимися глазами было нестерпимо больно: эти люди, лучшие из них, прежде не только учителя, но и образцы, кумиры для неё — не стоили хвоста любого из погибших кентавров. Не стоили — потому что могли спасти, но не стали. У них не было больше права учить Миррель. У них не было права судить её. Её приговорили к изгнанию — и в этом всё-таки была мудрость. Миррель бы всё равно не смогла — не захотела — остаться среди них. «Блаженная», шипели ей в спину, когда выводила из конюшни свою Серебрянку. Миррель только вскидывала выше голову — от них, лицемеров и трусов, ругательства были честью. Ей запретили носить флаг родного города, ей запретили возвращаться к его стенам, искать тут впредь приюта, помощи или знаний… Ну и пошли бы они! Миррель расплакалась лишь тогда, когда извилистая дорога увела её за гряду невысоких лесистых холмов. Расплакалась не от жалости к себе и не от страха за будущее… Она оплакивала рассыпавшиеся в пыль иллюзии. Не успела она вволю нареветься, как до слуха донёсся топот копыт. Один всадник нагонял её, ехал вслед от — чужого теперь — города. Передумали? Усовестились? Или, напротив, возжаждали наказать ослушницу ещё строже? Но стоило перестать всхлипывать, и стало понятно: не всадник за ней едет. Лошадь под седлом идёт иначе, перестук копыт совсем другой. Так скачут те, кто никогда не посадит на себя человека. Те, кто сам себе и конь, и всадник. — Госпожа, — кентавр наконец догнал Миррель. Выглядел он не особо хорошо — но уже точно не смертельно больным. — Госпожа волшебница, я с вами. И высохшие было слёзы хлынули снова — но теперь уже совсем другие. Светлые, чистые, будто наконец смывающие с души все разочарования, грязь, пыль рассыпавшихся иллюзий… — Да какая я волшебница, — всхлипнула Миррель. — Так, неумеха, недоучка… Блаженная. Кентавр улыбнулся ей хитро, подошёл ближе, встал круп к крупу с Серебрянкой. Его крепкие человеческие руки обхватили Миррель, погладили волосы. — А я тут кое о чём позаботился, — негромко сказал он, и только сейчас Миррель заметила, что шатает кентавра не только от слабости, но и от тяжести седельных сумок, вскинутых поперёк спины. — Немного еды нам в дорогу, одежду вам друзья собрали. И ещё… Он приоткрыл одну из сумок, и в лучах закатного солнца блеснул старинный металл переплёта. Книга заклинаний и, кажется, не одна! — Вы, госпожа Миррель, сможете распорядиться этим лучше, — прямо сказал кентавр. И если неделю назад Миррель бы искренне возмущалась, негодовала, ужасалась бы краже и ни за что не позволила бы себе принять такой подарок, да и усомниться в мудрости наставников — так то было неделю назад. — Спасибо, — так же просто ответила она. — Спасибо, э?.. И смутилась, поняв, что даже не знает имени кентавра, которому сперва спасла жизнь, а теперь, похоже, и сама почти что жизнью обязана. Кентавр, однако, выглядел смущённым не меньше, чем она. — Я, ну, — замялся он, явно не решаясь назваться. — Ну… Можете звать как вам нравится, даже просто кентавр. Миррель улыбнулась как могла мягко, подбадривая. Что у него, интересно, за имя, что сказать боится? — Я, ну… — всё-таки сдался кентавр. Его усталое, осунувшееся после болезни лицо залилось густой краснотой. — Херон. Только… не надо сокращать, пожалуйста.