Блаженная

— Да сожрать мне свои сапоги, если хоть полсловечка соврал! Гном, горячась, топнул ногой, потом указал на странный, слегка непропорциональный, но очень душевный памятник на главной площади городка. В центре — конная фигура, девушка со странным, смутно похожим на змия воротником; рядом с ней — гном верхом на кентавре; по левую руку — расправивший крылья грифон; по правую — скорпикора в боевой стойке. У ног всадницы сидел, вывалив из всех пастей языки, цербер. Плечо к плечу с ним топорщил воротник крупный василиск. — Вот они все, — гном с уважением подошёл к статуе, положил ладонь на ногу гнома. — И дед мой, сэр Прыщ… Он, между прочим, в самом деле рыцарское звание получил, уж лет тридцать как. Характер, правда, у него не улучшился… Молодой рыжебородый гном вздохнул о чём-то своём, личном… Если очень тщательно приглядываться, на ноге каменного сэра Прыща можно было разглядеть нацарапанное неровным детским почерком бранное слово… — Тогда-то, полвека назад, когда госпожа Миррель только пришла сюда со своими друзьями, и города-то, почитай, никакого не было, — продолжил гном. — Так, заброшенный форт в заднице мира. То один окрестный барон, то другой флаг свой тут ставил, отряд оставлял… Да не задерживались надолго. Пусто тут было, дико, не то что нынче. Такого-то нигде больше не увидишь, а? Гном не врал: город в живописной долине, возле звонкого чистого ручья, и впрямь был местом весьма необычным. Узнать его принадлежность никак не получалось, словно набились в его стены все твари, разумные и неразумные, что рождались под небом Эрафии. Кентавры жили бок о бок с мантикорами, шумные склочные гарпии на удивление хорошо ладили с молчаливыми дендроидами, грифоны — с золотыми рух-птицами, василиски с единорогами играли в гляделки, ватага молодых змиев из нового улья увивалась за царственной королевой медуз… Только людей было немного. — А башня-то, башня наша, — не унимался молодой гном. — Таких чар нигде не найдёшь, правду тебе говорю! Госпожа Миррель сама придумывала — и от чумы, и от подагры, и от… — гном покраснел и добавил тихо: — и от тех болячек, которые по любви. Теперь-то к ней со всех концов страны учиться ездят, а она ещё смотрит, кого брать — и, веришь ли, ни разу не ошиблась, все её ученики — добрые люди, великие целители… Да и не только люди. Из высоченной, куда больше привычных пяти этажей, башни магии вышли минотавр, гнолл и несколько то ли людей, то ли эльфов. Они громко, в голос, спорили, потом гнолл взмахнул лапой, зажигая светлячок магического огонька… Хрупкая большеглазая эльфийка в зелёном плаще ойкнула, прижалась к минотавру, и тот перехватил её, обнимая, огромной мощной лапищей. — А армии-то у нас так и нет, — продолжил гном, отворачиваясь от пёстрой компании учеников-чародеев. — Думаешь, любой нас завоевать может? Ага, было дело, пытались. Армии нет, а ополчение — есть. Мы мирные тут, но свой дом в обиду никто не даст! И бок о бок выходим все, кто чем может помогает. Кто видал атаку боевых гномов верхом на церберах — тот больше точно не сунется. А этот манёвр дед мой придумал, между прочим! А ещё с мантикор в тыл врага спрыгивать, и василисков в засады сажать, и… да что говорить, дед мой, хоть гном мирный — а такой, гляди-ка, гений оказался в обороне, что у всех отбил охоту на нас нападать! Сверху послышался шелест крыльев, посыпались перья, раздалось обиженное воркование. Скорпикора, совсем ещё молоденькая, заложила в воздухе крутой вираж, и два горделиво воркующих грифона, летящие за ней, столкнулись друг с другом. Махнув на прощанье хвостом, коварная обманщица опусилась на землю и, поглядывая на незадачливых кавалеров, по-кошачьи облизнула лапу, пригладила кокетливо гриву… — Правнуки Воробушка, — одобрительно хмыкнул гном, косясь на топорщащих перья грифонов. — В роду у них, видать, неровно дышать к этим ядовитым гадинам… Сам-то он, хоть гнездом обзавёлся, подругу привёл — так до самой смерти к зазнобе своей ворковать летал. Да и Манька, мать клана уж, и то нет нет да и срывалась с ним путешествовать… Жаль их, давно уж померли, лет десять как, почти что в один день, эва! Но смотри-ка туда! Из городской ратуши вышла сухонькая, но бодрая старушка. В движениях сквозила юношеская живость, а взгляд светлых ясных глаз светился умом и любопытством. Старушка опиралась на круп мощного кентавра, настоящего патриарха — седого, степенного и благообразного. — Госпожа Миррель, — с придыханием сообщил гном. — И с ней сэр Колбаса… Ой, то есть сэр Херон. В руках кентавр нёс большую клетку из прутьев ивы, а в клетке сидел крупный, с хорошего пса, птенец, чем-то похожий и на грифона, и на рух, но и неуловимо от них отличавшийся.  — С Энрота ей доставили, — пояснил гном. — Говорят, тамошний безумный гений, чернокнижник какой-то, этих птичек вывел, а приручить не смог. Расплодились дуром, житья от них нет. Вот госпожа Миррель и попросила одного, присмотреться да познакомиться. Не может, говорит, быть такого, чтоб невинная тварь — да от природы злобной была. Даже если она и чернокнижниково нечестивое создание. Под неодобрительное ворчание кентавра Миррель раскрыла дверцу клетки, и птенец — с мощными лапами, кожаными, как у нетопыря, крыльями и огромным загнутым клювом, — попытался цапнуть её за палец. Миррель резво отдёрнула руку, негромко засмеялась. Птенец разглядывал её, склонив голову. — Вот хочешь верь, хочешь не верь, — негромко сказал гном, глядя на них, — а добро-то — оно завсегда сильней зла.