Sting

Келвин, Келвин — охереть как горько на языке. Имя Келвин теперь отдает фиолетовым цветом, сандалом, вечным пренебрежением, эгоизмом и настоящим страхом, хоть она даже не помнит, называла ли когда-либо его так, по имени. Словно он совершенно обычный парень. Хотя такие вокруг нее (скорее в Адской кухне), похоже, просто не водятся — и даже милый бармен из бара напротив — супергерой без трико, но зато с непробиваемой кожей. Килгрейв же с самого начала выбивался из толпы спешащих серых людей — каждой мелочью: идиотским фиолетовым костюмом, строгим взглядом, вечно раздраженным, но плавящимся рядом с ней, как бы парадоксально это ни было, — всем своим поведением, непохожим ни на кого и на всех одновременно. Выбивается из толпы, участники которой кажутся гораздо более привлекательными, гораздо более понимающими, практически святыми, когда этот мажущий, острый взгляд, словно иголка, протыкает хрупкое тельце бабочки/Джессики, прижимая к бархатной стенке рамочки в коллекции. ни сдвинуться, ни дух перевести в ловушке. Навсегда. Она к человеческому потоку вокруг обратиться пытается, взглядами, касаниями, цепляясь за чей-то рукав пиджака пальцами, как за последнюю надежду, с такой силой, что ткань вытягивается под напором. Тщетно. Крупно вздрагивая от брезгливого отмахивания очередного незнакомца, и теперь толпа — беспристрастные зрители. Судьи, умывающие руки. И она даже чем-то может их понять. Хоть и признавать этого не хочется — легче залить воспоминания дёшевым виски, обозлиться на мир вокруг, постараться напиться так, чтобы утром не проснуться. Но осознание пробивается сквозь все ее слезы, обиды и ругательства, прозвучав в голове в ту самую минуту, в тот самый уничижительный момент слишком просто и понятно: «Когда Килгрейв касается твоего сознания — вытерпеть невозможно». И надеяться на спасение, самопожертвование незнакомцев, — безумно глупо. Острая боль и помутнение рассудка, заключение в собственном теле, не имея возможности пошевелиться, касание ножа, направленного к твоему собственному или чужому горлу лишь из-за его шелестящего, насмешливого голоса. Никто не должен такое терпеть. Ощущать. Мучаться под его властью. Прошло несколько лет, она прошла сквозь это, но горечь перебила каждый вскрик внутренний, оставив лишь складку меж бровями и осознание, что люди теперь — еще один источник для слепой ненависти.

——

Всегда думала, что, наигравшись, парни выбрасывают свои игрушки. Но, видимо, сбежавшие игрушки становятся самыми дорогими. Паническая атака — Келвин, Келвин — имя мажет на языке горькой ягодой, остается на долгое время, вынуждая вспомнить все, что она прошла и надеялась больше не вспомнить. «Паническая атака — итог наших непонятных отношений, где в отношениях был лишь ты, а я — в рабстве», — шепчет ее осознание на лице, показавшееся на грязном зеркале в совершенно чужой, хоть когда-то её, подростка Джессики, спальне, вместе с осунувшейся бледной кожей и совершенно пустыми глазами. Наверное, надо бы ощущать желание мести, озлобленность, обиду, увидев его воочию, близко и настолько беззащитным, но единственное, что держит ее здесь, — надежда для других подобных ей. Пусть наиграется: Джессика не хочет видеть еще одну замученную в отеле девушку, что покончила с собой, потому что Килгрейв все в очередной раз продумал, сделал так, чтобы каждое слово имело вес. Тянуло за ниточки, приводившие к смерти очередной темноволосой девушки ростом в пять футов, имеющей голубые глаза, и это — чистая провокация, ведь он знает, что таким образом дает знать о себе. Дает Джессике понять, что он — не глупая галлюцинация, не пережитое чудом прошлое, а чертова опасность. И не только для нее. И потому она поджимает губы, пытаясь с ним говорить резко и коротко, как с террористом, готовым подорвать все к чертям.

——

Фиолетовое платье становится красным флагом, тревожным знаком, спусковым крючком. Рвется под пальцами так сладостно, что этот звук застревает в ушах, заставляет развести плечи. Фиолетовое платье, почти идентичное тому самому, тому самому, которое было на ней в ту ночь. Самую первую и мучительную, ведь контроль над ситуацией, жизнью и даже телом — ощущался извне. Давящее чувство, закрывающее тебе рот, не дающее закричать о помощи, мучительно вздохнуть или хотя бы больнее впиться ногтями, назло скорее самой себе. Самодовольная улыбка, прикрытые глаза и даже те попытки быть нежным с ней вызывали лишь еще большее количество внутреннего отвращения. Еще больше муки, разлитой в каждом движении, и плача, который звучал в ней, пока ее губы вместо проклятий шептали внушаемое, содрогаясь от этого непонятного страшного чувства — немого чувства — которое преследует каждое его слово. Пальцы дрожат от одного воспоминания. Ногти впиваются в мякоть ладоней почти до крови, хотя хочется сжать еще сильнее, сильнее, перевести одну эмоцию в другую, с душевного, душного, разрушающего потока воспоминаний, которые звучат его голосом, в обыденную, яркую и короткую вспышку сиюминутной боли пореза. Нет. Она не будет так делать. Но ткань она, кажется, одними глазами разрезает, ощущая тяжелый, надменный и какой-то измученный взгляд в свою спину. Он всегда казался надменным. А теперь сломленным. Приятней всего было бы бросить его под самосвал. Иссиня черные перекрашенные волосы, ведь ее настоящий цвет был обласкан его словами, обкусанные губы с накрашенным ярким цветом — намек себе, что она меняется. Пытается меняться. Обрубить волосы в каре звучит неплохо и безумно нелепо — бывший, шутки про бывшего, Килгрейв украл два года ее жизни, Килгрейв окружил себя ею, а ее собой и своими желаниями, придирками, и кажется, что произошло самое страшное — она не может вспомнить себя. И даже «Джессика», сказанное его устами, «Джессика» заставляет видеть тот самый образ, заламывать руки и осознавать — раньше ничего не было. До этого как будто ничего не было. И имя Джессика дано не родителями, а им самим.

——

Игры Келвина в благородство вызывают смешок сквозь крепко стиснутые зубы, и то, как играюще он разбирается с психопатом, державшим в заложниках своих родных, как она едва успевает остановить его слова «выстрели себе в рот», как она убеждает его быть хорошим — нелепо до одури, странно до одури и похоже на сюрреалистичный сон. Его глаза следуют за нею, колкие фразы и выражения лица заискивающе фальшивые, должны бесить, но почему-то воспринимаются как должное, и болезненное, терпкое чувство встает комом в горле, когда он намекает, что «мы могли бы быть хорошей командой», вкладывая в эти слова — останься со мной навсегда, но уже по собственной воле. взрослые мальчики взрывают замки своих принцесс. он же хочет найти ключ под ковриком. Ну пожалуйста, пожертвуй собой ради других девушек, которым придется так же вцепляться в рукава прохожих, когда он найдёт очередную забаву. Пожалуйста, шепчут его интонации и близкое ощущение его руки к ее спине, и она вскрикивает, злобно и испуганно, — не прикасайся ко мне! — и это самое искреннее, что она говорила сегодня. Тепло от его руки растворяется в воздухе, он заносит ее за голову, почему-то продолжая улыбаться, и в глазах у него поигрывает злость и какая-то азартность. Почти умиление. Почти извращенная влюбленность. И эта странная страшная мысль расставляет все на места — и эту странную выдержку, и то, что он пошел на уступки, и то, что он так себя ведет и не использует силу: «Блять», — проносится в голове Джессики. «Блять», — читается в глазах Джессики. «Блять, неужели на мне заткнулся весь его долбанный мир», — вроде злобно, но больше испуганно проносится в который раз, все больше и больше заставляя смириться с тем, какой пиздец происходит в ее жизни.

——

«It's just I'm constantly on the cusp \ Of trying to kiss you», — Джессика готова поспорить, играет в голове одомашненного Киллгрейва в синем свитере, пока она учится не морщиться от подобных взглядов, которые выражают его любовь. Взрослые мальчики взрывают замки своих принцесс с гордыми речами о своей несокрушимости. Он же о своей любви. Хотя ключ от замка лежит под ковриком, ему слишком до боли хочется, чтобы Джессика сама дверь открыла. А то ему сидеть на бочке с порохом не так уж и удобно. Джессика вздыхает словно устало, но принимает бой, не потакает, но и не оставляет обороны, все также разговаривая лишь по делу — но иногда удержаться невозможно. Не подстебать невозможно. Не пошутить невозможно. Не сказать что-то вырвавшееся невозможно. И это пугает — нельзя расслабляться. И даже, казалось бы, гнетущее одиночество и паника немного отступают — и это пугает сильнее всего. Не панибратствуй с психопатами, сломавшими тебе жизнь. Не проклинать собственную жизнь труднее рядом с ним, и мысли в голове путаются, и выбор между «подыграть и выиграть время для будущих жертв» и «покончить с собой, высказав все, что она о нем думает» снова напоминает о террористах. И главный из них попивает кофе прямо напротив нее, стреляя глазками.

——

— Келвин, Келвин, — почти обиженно звучит из ее губ, когда стеклянная тюрьма делает его беззащитным и настоящим. Обычным человеком; и это — словно груз с плеч. Хоть расслабляться рано, чертовски рано, но сдержать злую усмешку трудно. — Келвин, Келвин, это имя тебе не подходит. Но «убей могила», конечно, тоже отстой. Она искренна и непритворна, осознание собственного краха в серых глазах Келвина божественно, заставляет сильнее нажать острыми ногтями в ладони — не снится ли. Не кажется ли. Но показывать на лице это невозможно, невозможно, невозможно, ведь тогда все может разрушиться. Он не почувствует этой горькой боли — тот, кого ты любишь, даже извращенно, ненавидит тебя. Никогда не откроется тебе. Скорее станцует на твоих костях, чем подаст руку. И показывать истинные эмоции, яркую, корежащую губы оскалом радость — значит, предать себя. Открыться. То, чего он так добивался в ее старом доме, пытаясь одурманить красивыми словами, которые казались даже искренними. Вымученными, ненормальными, но все-таки идущими из сердца. И даже если бы идея «жертвы себя во имя других» была хоть немного реалистичной, она бы все равно не смогла. Келвин разрушил бы все многолетним, выдержанным эгоизмом, когда ему надоест потакать ее моральным принципам, вечным правилам, и в какой-то момент он бы убил ее. Она не будет молчать, она не смогла бы молчать, она не смогла бы забыть — каждая минута, проведенная с ним под контролем, выбивает ее из колеи, заставляя чувствовать гадкое чувство опустошенности и ненависти к себе, словно виноват не он, а ее черные волосы, пять футов роста и форма губ. Словно будь она хоть немного другой — он прошел бы мимо. Словно будь она хоть немного другой — была бы счастливой. Будь она в том человеческом потоке, серой массе, где другая темноволосая девушка, ростом в пять футов, должна идти к нему, заставляемая его тихим шепотом, цепляется за ее рукав до боли в пальцах, она бы отмахнулась и была бы счастлива. Счастлива. Счастлива. Хотя тогда бы это словно не имело смысла.

——

Свернуть шею Келвину, после того как сказала, что любишь его, — самое правильное в ее жизни. Имя Келвин отдает горечью на языке, имя Келвин настукивают часы и пишут трясущиеся пальцы, имя Келвин не отпускает ее, и даже героиней, спасшей множество женщин, она себя не чувствует. Зияющая пустота внутри, кажется, есть еще и снаружи, и затишье в ее жизни ощущается после последних нервных месяцев одуряюще настораживающим. Сводящим с ума. И когда она открывает дверь в свой кабинет, устало окидывая взглядом небольшое помещение, освещение фонарей проникает в него, отдавая серебрением поверхности стола, кресла, и небольшое загорождение у окна, не пропускающее этот свет, сначала не видно глазу и похоже на пятно, но вырисовывается фиолетовый пиджак, высокая фигура; через секунду — та самая улыбка и те самые глаза. И тот самый голос. — Чертова Джессика, люби меня, это легко и приятно, пока твоя смерть не разлучит нас.