Крупным планом

      Толя проснулся от телефонного звонка. Он толком даже не открыл глаза — нащупал телефон на тумбочке и снял трубку. Могли позвонить с работы. Ситников хотел бы, чтобы это был звонок с работы. Потому что по-ночам редко звонят с хорошими новостями. Наверное, если бы он не был настолько сонным, его бросило бы в холодный пот. Но сейчас его разум ещё не успел достаточно проснуться. Он не злился, не боялся, он просто хотел знать, что случилось.       - Алло? - хриплым со сна голосом произнес он, переворачиваясь на спину. Хотелось верить, что не придется вскакивать и одеваться. Это была одна из тех ночей, в которые он спал хорошо. Не то, чтобы он всерьёз страдал бессонницей, нет. Но чаще всего на то, чтобы заснуть, уходил час, а то и больше, он часто просыпался и снова долго крутился в постели, ища нужне положение и отгоняя слишком тяжелые мысли. Хорошо спал он лишь несколько ночей после каждой своей встречи с Дятловым, которые случали только тогда, когда хотел его любовник. И эта ночь была из таких. Таким не хотелось разбрасываться. Но голос на том конце провода молчал. - Алло!       Ситников потер глаза свободной рукой. Он слышал дыхание, по крайней мере, ему так казалось. Не похоже на то, что телефон набрался случайно. Поэтому он оторвал трубку от уха и поднял над своим лицом. Глаза быстро привыкли к яркому свету, и он уже ожидал увидеть на экране незнакомый номер, но нет, этот абонент в его телефонной книге был.       - Толя? - Ситников поднялся на локте. Дятлов никогда не звонил ему. Разве что по работе. Нет, он всегда писал сообщения. Короткие и четкие, как инструкции. Сухие.       - Спишь? - голос был... Нет, это точно был голос Анатолия, даже привычные нотки были уловимы, и все же что-то было не так.       - Да... - медленно отозвался Ситников. Теперь он полностью сидел на кровати, хмурясь в темноту. Одна рука искала на тумбочке сигареты.       - Один? - ни усмешки, ни гнева в голосе. Толя нахмурился сильнее. Что происходит? Запоздало пришла мысль, что они никогда не обсуждали подобное. Должны ли они хранить друг другу верность? И что именно между ними происходит?       - Один, - ответил Ситников после секундных раздумий. Скрывать ему в любом случае было нечего.       - Ну спи, - Дятлов сбросил звонок так резко, что Толя не успел вставить ни слова. Впрочем, он вряд ли решился бы спросить что-то в любом случае.       - Вот и поговорили...       Дом для Саши был его крепостью. Не просто холостяцкой берлогой, не просто местом отдыха и хранения вещей. Нет, дом был чем-то важным, очень важным. Дом был центром. Квартира, состоящая из двух комнат, кухни, ванной и санузла, воплощала в себе всю Сашину личность. И это было не так, как у некоторых других, когда хозяйские вещи просто демонстрируют этапы их жизни, их увлечения и достижения, как магниты на холодильник, привезенные из путешествий, семейные фото в рамках или кубки на полках. Нет, каждая вещь, которой удалось задержаться в этом доме, была не случайной, не купленной просто по необходимости или подаренной по случаю, она была тщательно отобранной и удовлетвлетворявшей потребности её хозяина.       В свой дом Саша вкладывался. В каждую мелочь. Ремонт, на который ушло, по меркам большинства его знакомых, куда больше разумного количества времени и денег. Мебель, выбираемая с невероятной дотошностью. Даже милые мелочи, которых было крайне мало, несли в себе функицонал, который не могли заменить какие-то другие предметы. Огромная и дорогая кровать, на которой можно было делать вообще, кажется, все, что заблагорассудится, не переживая ни о чем. Эрганомичное кресло, подогнанное точно под Акимова. Крупные и крепкие столы. Теплые полы. Мягкий свет, которым можно было управлять. Все, от японских ножей до постельного белья было таким, каким Саша хотел это видеть.       Неудивительно, что в эту картину не мог вписаться никто. Ситников пошутил как-то, что Саша устроился с большим комфортом, чем требуется нормальному человеку. И что он по сути обрек себя этим на бесконечное одиночество. Казалось, Акимов не был способен поступиться ни одной мелочью в этом выстроенном пространстве просто ради того, чтобы кто-то был рядом.       Саша любил комфорт. Любил окружать себя им. И коль скоро мир в целом был местом не слишком комфортным, у него было не так много возможностей это сделать, и он держался за каждую. Рядом с людьми комфортом приходилось жертвовать. Где-то идти на уступки, где-то проявлять терпение и понимание. На нейтральной территории это какое-то время можно было терпеть. Особенно если люди привносили с собой что-то приятное, как тот же Никита. Или Толя. Но постоянно, да еще и в своем доме? Нет, к этому Саша не был готов.       Или был? После того разговора на кухне Акимов никак не мог отделаться от мыслей о Лёне. И о его месте в своей жизни. Ситников был прав — он увлекся. И увлекся сильнее, чем раньше увлекался другими. Это беспокоило. Это рождало внутри какую-то странную, глупую надежду. Разум был во всем прав. Ему не нужен юноша настолько младше его, с которым они работают вместе и который полон чувств, надежд и ожиданий. Ему вполне подходит то, что у него есть сейчас — отношения с достаточной стабильностью и малым количеством взаимных обязательств. Отношения, в которых он ничего не ждет от человека, и тот ничего не ждет от него. Отношения, в которых можно больше не приглашать его в свою квартиру, в которую он так сильно не вписывается.       Да. Никита не вписывался. Он почти дико смотрелся на диване, на кухне, в ванной. Разве что на кровати выглядел хорошо, и то только до тех пор, пока Саша не насыщался им окончательно. Спать вместе с Никитой ему не нравилось никогда — тот неприятно пинался во сне, много ворочался и был слишком зациклен на том, чтобы спать под одним одеялом, не говоря уже о том, что он не терпел сквозняков, и с ним Акимов, привыкший спать с распахнутым окном, довольствовался лишь коротким проветриванием перед сном. Но Саша считал это необходимой жертвой.       И всё же не стоило разрешать Никите приезжать сюда. Он переставлял вещи, перенастраивал их под себя, оставлял где-то свои. Сашу не то, чтобы это сильно раздражало. Скорее где-то на подсознательном уровне он понимал, что это неправильно. Не так, как должно быть. Это порождало в голове странные мысли. Например о том, сколько ещё он собирается оставаться с Никитой. И что будет делать, если этот приезд означает, что его любовник хочет большего.       Но самым сложным был другой вопрос. И этот вопрос был связан с Леней. Стоит ли ему предпринимать что-то по этому поводу, или лучше позволить всему идти так, как оно идет. Стоит ли ему сделать хоть что-нибудь? Саша хотел бы знать ответ, потому что он привык знать ответы. Он привык быть уверенным в том, что принесет ему мир, покой и комфорт. Это было чем-то очень естественным и базовым. Он любил говорить себе, что если каждый человек будет заботиться о себе и своем благополучии, а не перекладывать эту обязанность на окружающих, то всем станет лучше. И вот теперь он сам ждал, что его состояние изменится из-за одного юноши.       И он решил пригласить Леню к себе домой.       Да, это было своего рода проверкой. Рядом с ним Саша ощущал странный комфорт, совершенно не привычный для него в обществе других людей. Что-то похожее было с Толей. Именно поэтому, наверное, их недоотношения и существовали какое-то время — в целом с ним было комфортно. И именно поэтому Саша не хотел терять его как своего друга, даже тогда, когда Ситников говорил что-то не слишком ему притное. Но это всё же был другой комфорт. С Анатолием комфорт был такой, что Саша позволял чему-то идти не так, как нужно, чтобы не отрываться от основного ощущения. С Леней он вообще не ощущал, что что-то не так, лишь запоздало мог понять это.       Просто захотелось проверить. Как Леня будет смотреться здесь, в его квартире. Как будет себя вести. Как Саша будет чувствовать себя по этому поводу. Честно сказать, он вообще мало кого пускал в свою берлогу, а с такой целью — и вовсе никого. И вот теперь это казалось необходимым и естественным.       Ноутбук был предлогом. Саша искал повод пригласить Леню. Нельзя ведь было просто позвать его на чай. Нельзя, он чувствовал это, хотя и не мог толком объяснить себе, почему. Они вроде как были друзьями. Он бывал у Топтунова в квартире, и это не вызывало особых вопросов. Наверное, это все его личные загоны. Но он должен был найти повод. И повод подвернулся сам. Почти судьбоносно.       Это было чертовски странно, но Саша волновался. Что-то внутри не давало покоя. Это была не то, чтобы надежда. Надежда — что-то большое, яркое и очень горячее. Нет, Саша не назвал бы свое странное чувство столь громким словом. Просто в голове поселились мысли, переодически всплывавшие на краю сознания, иногда вдруг выходя на передний план.       Например, если бы они с Леней были вместе, как они могли бы проводить вечера? Или хорошо ли Леня целуется? Саша поймал себя на том, что невольно думал — мог бы он завести серьёзные отношения с кем-то? Настоящие. С совместным проживанием, ответственностью, такие, чтобы все делить на двоих. И нет, он не считал эти мысли совсем уж глупыми или вредными для себя, плохо в них было лишь то, что они появлялись как-то одновременно с мыслями о Лёне. Словно было абсолютно не важно, может он сделать это или нет в теории. Было важно, возможно ли такое с Топтуновым.       И вот Леня стоял на пороге квартиры. Разувайся, проходи. Чай? Кофе? Обычная вежливость. Необычно то, что Саша не спускал с гостя глаз. Его осторожные движения, несмелая улыбка, то, как он рассыпался в благодарностях.       Когда Леня проходит в комнату и усаживается на диван, Саша замирает в дверях. Гость крутит головой, осторожно рассматривает окружающую обстановку, привыкает к помещению. Хочется упасть на диван рядом с ним. Положить руку на спинку, чтобы он мог откинуться и оказаться почти в Сашиных объятьях. Это кажется очень естественным. Но вместо этого Акимов идет за ноутбуком.       Он объясняет, что было не так, как он исправил это, и что делать, чтобы такого больше не случалось. И ловит себя на том, что Леня смотрит на него, а не на экран. Он чувствовал это, а потому не позволял себе ни на секунду остановиться, замолчать, взглянуть на него. Потому что слишком отчетливо представлял себе, что могло бы произойти дальше.       Он повернет голову и встретиться взглядом с Леней. Заглянет прямо в его огромные глаза. Положит ладонь на его щеку и, если не почувствует сопротивления, потянет его лицо к своему. А потом будет поцелуй. Долгий и влажный. А вот что будет потом? Саша не хотел никакого потом. Не хотел смотреть на слишком наивное для его лет лицо Топтунова и объяснять всё, как есть. Что он не хочет создавать долгие и действительно близкие отношения, да и не может, наверное. Что он считает жизнь и без того достаточно сложной, и не хочет усложнять её ещё сильнее. Что у него есть вагон правил, традиций и привычек, которые он ни ради кого менять не готов.       Саша не повернулся. Он переставил ноутбук на колени Лени, оставив его проверять, все ли в порядке с файлами, и пошёл на кухню ставить чайник. И потом они пили чай. Хороший чай, который Саше привезли издалека, и над которым Леня смешно тянул носом, пытаясь понять по аромату, что там за травы такие.       С его чашкой в руках Топтунов смотрелся органично. Правильно. Он настолько расслабился, что подтянул одну ногу к себе, на диван, и чуть откинулся назад. И они болтали. О работе, об общих знакомых, о местах, где бывали, о кино и обо всем на свете. Говорить с Леней вот так было хорошо. Легко. Настолько, что мысли невольно возвращались все к тому же — к возможному невозможному.       Они могли бы сидеть вот так после работы и в выходные. Болтать обо всем на свете. Или молчать. Каждый мог бы заниматься чем-то своим. Не то, чтобы Саша специально рылся в чужих файлах, но пока он исправлял ошибки на компьютере, он успел пробежать глазами. Множество фотографий, программы для обработки, какие-то видеоуроки, книги, фильмы. Лене было хорошо с самим собой, Саша понимал это по тем мелочам, что видел. Ленина жизнь была настоящей, ценной самой по себе. Саша мог бы быть её частью. Не центром, не аксессуаром, а важной частью. А Леня мог бы вписаться в его жизнь. Не требуя все, или даже слишком многое, но отдавая при этом нечто невероятно важное.       Мысли становятся отчетливыми. Настолько, что теперь они напоминают планы. Надо бы позвать Леню как-нибудь ещё. Им нужно посмотреть кино вместе. И ещё в следующий раз Саша приготовит для него ужин. Когда Леня смеется, планы становятся четче. И ярче. Наверное, Леня красивый, когда просыпается. Наверное, он хорошо целуется. Саша хочет попробовать всё это.       Они засиживаются допоздна. Света из окна и от экрана уже не хватает, и Саша зажигает лампу на тумбочке, но они словно не замечают этого. Просто в какой-то момент Леня бросает взгляд на свой телефон и обнаруживает, что уже почти полночь. И пока он неловко смеется, закрывая ноутбук и рассказывая что-то о том, что он, наверное, совсем утомил Сашу своими историями, Акимов давит в себе желание сказать «оставайся».       Одна часть его сознания шепчет, что проверять Леню нужно во всем. Какой он, когда спит? Какой — когда просыпается? Утро с ним — как это по ощущениям? Можно оставить его у себя. На диване, в этой комнате, ничего такого. И тогда Саша будет знать все. И тогда он окончательно во всем убедится.       Вторая... Вторая говорит, что можно потянуть Леню к себе и поцеловать. А потом сказать это «оставайся» прямо в его губы. Будет ли это слишком? Или наоборот? Так хорошо, потому что так естественно. Саша никогда не был из тех, кто долго принимает подобные решения. Со всеми его прошлыми было легко. С Толей тоже, хотя они работали вместе, и было, чего опасаться. Так зачем медлить сейчас? Момент кажется подходящим.       И всё же Саша ничего не говорит. Согласно кивает, когда Леня сообщает, что ему совершенно точно пора. Поднимается на ноги, включает свет в коридоре, опирается о стену спиной. Стоило только Лене засобираться домой, как на него накатила усталость. Захотелось спать. Не спать даже, в постель. Под теплое одеяло. О многом нужно было подумать. О чем-то, о чем нельзя, пока Леня в квартире, даже если он уже завязывает шнурки, стоя на одном колене. Саша смотрит на его рыжую макушку. Ленина обувь хорошо вписывалась между его собственной. Куда лучше той, которую привез Никита. Зачем вообще ему столько вещей?       Часть из которых, он оставил у Саши в квартире. Акимов не следил, как тот собирался, но стоило Никите уехать к себе, как всё забытое им обнаружилось сразу. Потому что не вписывалось. Ни в ванной, ни в спальне, ни в гостиной его вещам не было места, они выделялись и от них хотелось избавиться. И вот теперь они покоились в сумке в коридоре, которая ждала своего часа, чтобы быть брошенной в багажник и отправиться в Казань. Сумка, рядом с которой Леня возился со своими шнурками.       Он поднимается, поправляет футболку и подходит ближе к дверям. Опять почему-то просит прощения за то, что так засиделся, и неловко шутит про свою неспособность ориентироваться во времени, поправляя сумку с ноутбуком на плече. Саша улыбается, просит написать ему сообщение, что Леня благополучно добрался до дома. Отпирает не глядя замок на двери позади себя. А потом...       А потом то ли свет впервые за вечер падает так, то ли Леня впервые так поворачивает голову, то ли Саша впервые отрывает взгляд от его глаз, губ и тонких пальцев, но Саша видит Ленину шею впервые, кажется, за все эти часы. Длинную белую шею. С нежной кожей, на которой так отчетливо, словно нарисованный, виден синяк. Темный, овальный синяк оставленный чьим-то жадным ртом.       Саша чувствует, как возникающая где-то в груди пустота постепенно поглощает собой все его внутренности.