Лесной владыка

       Впервые за всё время эпидемии распахнулись тяжёлые врата выточенного прямо в скале неприступного замка, стоящего здесь столько, сколько стоит сам мир — гораздо дольше самого лесного королевства. Впервые за всё время эпидемии площадь оказалась залита разномастной толпой, шуршащей и колышущейся, как пёстрое разнотравье на редких лугах. Впервые за всю историю королевства здесь стояли люди наперевес с оружием, устремляя взгляды в тёмный проход — от крестьян с вилами до предателей-рыцарей в полном облачении. На лицах и руках многих распространилась грубая кора — верный признак скорой гибели, ползущей из глубин леса и щадящей только проклятого, всеми ненавидимого лесного владыку…        Многое говорили о короле Алаферне. Порочный, самый порочный из владык на лесном троне не мог не притягивать слухи всю жизнь, едва перестал быть мальчиком. Говорили, будто в начале эпидемии он устраивал пиры вместе со знатью, плюя на страдания простого народа. Говорили, что в бесконечных коридорах каменного дворца можно спрятать весь город, но король, когда зараза поселилась и в близлежащих кварталах знати, отослал всю челядь и заперся наглухо в одиночестве, оставив подле себя лишь принца Ньяналаса. Про кровосмесительную связь отца и сына даже не говорили — когда-то пущенная байка давно стала в общественном сознании переросла в неоспоримую истинную, такую же очевидную, как цвет неба над головой.        Когда из распахнутых врат показалась высокая, выше всех как минимум на голову, фигура короля, те, кто видели его, обомлели. Он, скользя по измаранной непонятно чем брусчатке площади полами подранного королевского одеяния, вышел на середину площади, рукой оттолкнул вилы какого-то крестьянина. На голове не было высокой короны тёмного серебра, удивительно похожей на ветви дуба — прямо из-под кожи рос ореол из цветущих ветвей, основания которых кровоточили. Ветви захватили и левое плечо, спускаясь на руку и грудь, особенно густо разросшись в области цвета. На лице короля с тонкими острыми чертами отпечатались страдания, губы поджаты, словно от боли, а под серо-зелёными голосами залегли угольные темы. В вороных прямых волосах появились седые пряди, которых раньше никто никогда не видел. Казалось невозможным, что это чудовище могло стареть.        Король Алаферон, обводя усталым презрительным взглядом своих нерадивых подданных, зло усмехнулся. Ветер трепал длинные, отросшие до бёдер, волосы, и владыке пришлось собрать их правой рукой, чтобы они вновь не запутались в его личной роще на плече. Ткнуть вилами в Алаферона пока что никто не пытался, да и выпустить болт желающих не нашлось. Казалось, что всё замерло.        — Я спустился к своему народу, рискуя своей жизнью и без того пошатнувшимся здоровьем, а народ безмолвствует! — король картинно вздохнул. — Неужели вы думаете, будто убив меня — вы остановите болезнь? О нет! Остановить её невозможно, ибо эта болезнь — воля самого леса.        — А вы, стало быть, его волю исполняете? — какой-то особенно наглый рыцарь умудрился опустить забрало прежде чем король бросил на него испепеляющий взгляд.        — Я? Судя по кустам у меня на плече — да. А разве вы не должны сейчас молиться по своим домам о спасении хотя бы душ? Для чего вы все тратите моё время? Это пир во время чумы? Решили развлечься напоследок, убив меня и вырвав из груди моё сердце, что вы полагаете сосредоточением всех пороков?        Король, вновь обведя взглядом толпу, дьявольски усмехнулся и всё-таки отпустил волосы, свободно разлетевшиеся от порывов ветра. Он с явным трудом пролез между стеблей, что росли из груди, и вытащил из своей груди… сердце. Выглядящее абсолютно живым и оплетённое множеством крепких лоз, что сливались, врастали в узор капилляров на нём и явно заменяли артерии и вены. Король держал собственное сердце на вытянутой руке, на глазах изумлённой толпы, и явно не слишком о нём заботился.        — Да, оно существует, что бы не говорили пересуды кухарок! — король издал короткий смешок, подобный клёкоту хищной птицы. — И что теперь? Продолжать бунт бессмысленно, раз вы не сможете убить меня. Пытаться подавить бунт тоже бессмысленно, если вы умрёте в течение месяца. Но я вам завидую. Вы умрёте и упокоитесь на веки, а я… коль я могу вытащить собственное сердце из груди — способен ли я умереть?        Король беспрепятственно отступил к дверям своего замка. Его не останавливали, словно он был колдовским мороком. Ворота с грохотом захлопнулись за спиной Алаферна, отрезав его от площади, и народ — от своего мёртвого короля. Король со вздохом и ощутимым трудом вложил сердце обратно в предназначенную ему полость. Ветви отозвались недовольным шелестом.       — Пир во время чумы… — пробормотал Алаферн, обращаясь то ли к себе, то ли к небесным силам. — Что за глупость — пировать во время чумы…