Лесной владыка

       — Отец, у меня есть важная просьба…        Зря он вообще зашёл в покои отца. Сейчас это всё равно, что подойти к запретному плоду — искушение невыносимо, кровь кипит в жилах, но если податься — расплата будет кошмарной. А он будто специально дразнил. Блестящие чёрные волосы сверкнули вороньими перьями и падали на узкие благородные плечи водопадом, переливаясь при каждом движении головы. Цепкие серо-зелёные глаза рассматривали каждую чёрточку, будто желая проникнуть в самые потаённые и тёмные уголки души. Белые руки с пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями из тёмного серебра с сапфирами и изумрудами, удерживали тяжёлый отрез тёмно-синего бархата, который в домашней обстановке король носил на манер шали. Ворот лёгкой чёрной мантии как будто специально расстёгнут, чтобы оголить выпирающие ключицы и шею, выточенную будто из слоновой кости. Король ведь всегда красовался специально, даже перед зеркалом, и все уже к этому привыкли. Интересно, оставил бы отец эту привычку, если бы знал, какие порочные мысли она пробуждает в его же отпрыске?        Разворот на каблуках. Вопросительно изогнутые смоляные брови. Лукавые искорки в глазах. Усмешка на устах.        Нет, эту театральность из отца и калёным железом не выжечь.        — И о чём же мой возлюбленный сын желает меня попросить? Можешь подняться с колен, нет нужды на них стоять, когда мы наедине.        Ньяналасу всё-таки пришлось встать, но сил поднять глаза на отца не нашёл. Судя по сдавленному смешку, он это заметил.        — Отец, меня достаточно давно беспокоит ситуация в… восточных гарнизонах. Приходит много тревожных вестей о волнениях, неподчинении командованию, злоупотреблениях и дезертирстве, но… это можно допустить на севере. На юге, на западе — но не на востоке. Я не думаю, что эльфы упустят такой удачный момент для атаки. Долгие годы они грабили наши поля и луга, даже когда они находились под защитой лучшей армии по эту сторону Воющей Гряды. А сейчас там нет ничего, что способно уберечь наши границы. Отец, я… думаю, я уже доказал, что я могу быть полезен. Я сумею организовать там какое-то подобие обороны, пока не стало слишком поздно. Это и есть моя просьба — позволь отправиться на восток.        Брови съехались к переносице. Видимо, отец вспомнил что-то мрачное, или его тревожат неприятные мысли. Значит, обдумывает. Значит, есть возможность…        — Я не могу сказать тебе всего… — тихо и с какой-то скорбью в голосе произнёс отец. — И ничего сказать не могу, но… ты должен мне верить. Эльфы не нападут. Ни сейчас, ни сегодня, ни пока в Галадаре дышит хоть один человек. Это сложно объяснить, но они ведь повёрнуты на пророчествах, и одно из них запрещает им выступать на людей. Эльфов нам не стоит опасаться. Но объясни мне, сын, отчего ты вообще вздумал уезжать так далеко?        Ньяналас начал нервно комкать ткань своих одеяний, и это не укрылось от взгляда отца.        — Я… не хочу висеть обузой при дворе. Я уже достаточно засиделся. Мне почти восемнадцать, а я до сих пор не сделал ничего полезного. В моём возврате у королевских отпрысков уже собственные семьи и уделы, за которые они отвечают.        — Но это ведь не твоя мысль, да, Ньяналас?        Отец походит очень, непозволительно близко и поднимает голову принца за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Первой реакцией было шарахнуться прочь, даже если придётся для этого рухнуть на пол, но король бы этого не стерпел. Пришлось стоять смирно, ощущая, как щёки начинают гореть.        — Нет, ты не стал бы так думать, верно? — отец усмехнулся. — Да и, зная человеческую природу, ты бы в первую очередь подумал о своём личном мотиве. Человеку нужна очень веская причина, чтобы так скоро и решительно покинуть родные пенаты. Так почему ты желаешь уехать? Разве я обидел тебя?        — Нет, что вы… — Ньяналас всё-таки отстраняется и вновь опускает глаза. — Я не готов это обсуждать, отец. Но я дурно себя чувствую, и думаю, что мне надо уйти на время… молю, не спрашивайте.        — Я не стану отвечать на твою мольбу, мой сын.        Ньяналас возмущённо выдохнул и сцепил руки в замок. Отец, видя это, раздражённо цыкнул.        — Скажи мне, что тебя тревожит, Ньяналас. Мне же не придётся вытягивать из тебя признание силой?        — Разве вы умеете?        — Мысли читать я не пробовал, но Достас говорил, что такое возможно, — отец вдруг нежно погладил Ньяналаса по щеке. — И никогда не поздно начать. Это даже не больно, если верить моему остроухому кузену. Ну так что? Мне приступать, или?..        — Я сражён похотью… — горько протянул Ньяналас, трогательно закусив нижнюю губу. — И должен уйти от объекта моей страсти раньше, чем… чем… отец, понимаете? Так нельзя! Мне нужно вылечиться от этого… пагубного стремления!        — Ты говоришь так, будто ты не человек. Но ты человек, а такие страсти — неотъемлемая часть человеческой природы, — отец вновь поднял лицо Ньяналаса, на этот раз взяв его в обе руки и с какой-то странной нежностью глядя в глаза. — Мой милый ребёнок, тебе вовсе необязательно бежать! Всё это решаемо, кроме самых… запущенных случаев. Если ты воспылал к нашему казначею, то тут я помочь не смогу. Но я смогу отослать его вместо тебя. Думаешь, я позволю тебе уехать? Я слишком люблю тебя, чтобы отпускать. Прости мне это.        — Я… отец, вам совсем не понравится… — Ньяналас почувствовал, как всё нутро против воли панически сжимается. Но отец узнает, так или иначе. Лучше, чтобы он был в таком расположении духа…        — Это мне решать. Скажи мне, от кого ты бежишь. Это приказ. Ты же не посмеешь ослушаться своего короля?        Отец склонил голову чуть набок, а подушечками пальцев продолжал невесомо поглаживать щёки и скулы Ньяналаса. Тот глубоко вздохнул. Будь что будет, не казнят же его… может, королю это даже польстит — он сумел вогнать в безумие даже собственного сына, совершенно не прилагая к этому усилий…        — Я бегу… — Ньяналас всё-таки не выдержал и низко опустил голову. — От… вас, мой король.        Странно, но мир при этих словах не раскололся на части, небо на землю не рухнуло, а сам Ньяналас не умер мгновенно. Только вот все внутренности сдавило и скрутило, как тугую пружину, которая даже не распрямится — разобьётся от любого неверного движения. Отец стоял неподвижно, и Ньяналас уже никогда, кажется, не поднимет на него глаз. Но рук он не отнял, что, наверное, хорошо… ожидание ответа было столь мучительно, что юноше казался милосердием кинжал в горло. Где-нибудь в покоях должен быть такой…        — Тогда… — король вдруг издал короткий сдавленный смешок, чего Ньяналас уж никак не мог ожидать. — Тогда ты совершенно не понимаешь, что значит похоть. Ты не знаешь, как она выглядит, и не чувствовал её. Я покажу. Посмотри мне в глаза.        Ньяналас, как заворожённый, поднял голову и посмотрел в глаза отца. Он никогда их такими не видел — чёрный зрачок затопил большую часть радужки, а на устах играла хищная улыбка. Отец смотрел внимательно, оценивающе и мечтательно одновременно, и у Ньяналаса между лопатками пробежал холодок. Он бессознательно подтянул ворот мантии повыше — видимо, в сознании короля, на нём было ни этой мантии, ни даже нижних рубашек.        — Что чувствуешь? Нравится? — отец вдруг облизнул губы, и Ньяналас не сдержал странного вздоха.        — Если вам угодно так на меня смотреть, то я не могу вам препятствовать. Я боюсь, что теперь вы и сами меня изгоните…        — О, нет… — отец с явным удовольствием забрался в волосы Ньяналаса, перебирая смоляные пряди, неотличимые от его собственных. — Только если ты вдруг вздумаешь попытаться меня убить, когда мы будем лежать в одной постели. Но ты не станешь этого делать, да?        — В одной посте?..        Ньяналасу не дают договорить. Отец вдруг, удерживая его за затылок, притягивает к себе и целует в губы совершенно развратнейшим образом — сразу же проникает в податливый рот сына языком, не давая перехватить инициативу, явно стараясь доказать своё превосходство и на таком специфическом поле брани… Это было нетрудно — Ньяналас стоял столбом, не мог даже сомкнуть глаз и пошевелиться, а мысли в голове носились, словно башенные. Наконец, отцу это надоедает. Он прерывает поцелуй, но кладёт руки сыну на талию и смотрит на припухшие губы.        — Для влюблённого, бегущего от своей страсти на край света, ты на удивление безразличен.        — Отец, я не понимаю, чего вы добиваетесь! — Ньяналас порывисто обнял короля за плечи и тяжело задышал. — Вы играете с моими чувствами? Вы забавляетесь?        — Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо! — отец вдруг запечатлел ещё один горящий поцелуй в уголке губ Ньяналаса. — Разве я не могу влюбиться? А кто более всех достоин моей любви, чем самый прекрасный юноша во всём Галадаре, что взращён мной самим?        — Отец!..        Вдруг Ньяналас почувствовал, что ему хочется плакать. От облегчения, конечно же. Кончилось всё. Кончились тревоги, сомнения, разрывающие на части противоположные желания… никогда на душе не было так легко и свободно. И он целует отца в ответ, вкладывая в поцелуй всю свою нежность, признательность и покорность.        — Вот, это мне уже нравится… — король хрипло дышал, опаляя горячим дыханием кожу на лице Ньяналаса. — Пообещай только, что отныне у тебя не будет от меня никаких тайн. А я обещаю, что ты никогда не встретишь упрёка из моих уст, ведь я люблю тебя больше, чем может принять кто угодно непосвящённый. Ты согласен?        — Да, отец.