Лесной владыка

       Такой неуёмный интерес к недугу собственного отца был неправилен, думалось Ньяналасу. Он сам сражён точно такой же напастью, и нет ни единой причины, почему он так усердно буравит взглядом злосчастную левую сторону груди, на которой цвёл такой куст, которых не сыскать было и в лучших королевских садах. Поначалу растущие прямо из тела ветви пугали, потом они оказались довольно… красивыми и приятными. По крайней мере было приятно смотреть на то, как на них расцветают светлые нежные листочки, появляются белые мелкие цветки, такие легкомысленные для всегда мрачного и холодного лесного владыки, а на месте цветков появляется россыпь красных ягод. Если отец был в хорошем расположении духа или просто слишком устал для споров, он даже разрешал Ньяналасу усесться на подлокотник трона и перебирать нежные ветви. Чем Ньяналасу теперь заниматься, в конце концов?        Но виденное на площади не выходило у Ньяналаса из головы. Он хорошо помнил, как отец, кажущийся с высоты балкона таким же маленьким, как и толпа вокруг, вдруг вырвал собственное сердце из груди и держал его на вытянутой руке, словно какой-то трофей. Тогда юноше стало плохо, и он не выдержал и сел на пол, чувствуя подступающую к горлу дурноту и тяжело вздыхая. Но чем больше он думал об этом случае – тем сильнее хотелось коснуться его самому. Крайне глупо, наверное, желать коснуться чьего-то сердца, но Ньяналас ничего поделать с собой не мог. Да и отца об этом просить крайне неловко. Как вообще такую просьбу можно облечь в слова так, чтобы это не выглядело безумным бредом или детским лепетом? Никак, наверное. Ньяналас даже не пытался, да и пытаться не собирался.        И у самого отца иногда бывали странные просьбы, частота которых только увеличилась, когда не стало слуг. И вот сейчас на устах монарха, восседающего на своём каменном троне по привычке – без поданных он превратился просто в баснословно дорогой и вычурный стул – играла лукавая усмешка, при виде которой Ньяналас по такой же привычке зябко передёрнул плечами. Он сидел на ступенях, читая от безделья какую-то книгу из библиотеки, смысла которой даже не разбирал, и совсем не ожидал, что может сейчас зачем-то понадобится отцу.        - Дитя моё, тебе не надоел холодный камень? Я бы давно устал сидеть на нём, - как бы невзначай бросил отец, чуть опустив глаза. – Мне кажется, мои колени будут удобнее ступеней.        Ньяналас чуть слышно вздохнул, закрыл книгу и, неслышно поднявшись, легко взбежал по ступеням и опустился на правое колено отца, повернувшись к нему боком и обняв руку, чтобы не соскользнуть. Не понятно, что он задумал и чего желает – Ньяналас давно не ребёнок, чтобы вот так сидеть на коленях у родителя, но спрашивать у отца напрямую бесполезно. Алаферн усмехнулся, обвил тонкую юношескую талию сына руками и прижал к себе, чтобы не соскальзывал. А юноша вновь не мог перестать буравить взглядом скрытую за кустами дыру…        - Тебе так интересно моё сердце? – отец снисходительно улыбнулся.        - Нет… - Ньяналас почувствовал, как кровь против воли прилила к лицу. – Да. Мне интересно, почему у вас так вышло, а у меня и на грудь не спустилось.        - Я в этом не разбираюсь. Наверное, потому что во мне – половина эльфийской крови, а в тебе – всего лишь четверть, - отец чуть склонил голову набок, пожирая сына глазами, от чего тот зябко поёжился. – Ты подобного можешь не бояться. Говорят, эльфы, которые решили связать себя с лесом, полностью заменяют плоть на дерево, а волосы и одежду – на листву и цветы. Я не желаю такой судьбы ни себе, ни уж тем более тебе. В плоти и крови ты гораздо… притягательнее. Нечего было и удивляться, что всякая кухарка подкладывает тебя под известного любителя красоты!        - Отец, я… не уверен, что желаю слышать подобные речи и от вас, - Ньяналас возмущённо вспыхнул, отвернулся и прижал руки к груди. – Они порядком надоели.        - Хорошо, я не буду смущать тебя глупыми шутками… - отец вдруг как-то странно облизнул губы. – Хоть это была и не шутка. Впрочем, ты так усердно глядишь на мою грудь, что там скоро будет дыра и на спине. Если хочешь, можешь достать… сердце.        Сначала с минуту Ньяналас недоверчиво смотрел на выражающее очень странную эмоцию лицо отца, которую он никак не мог верно угадать, и раздумывал, не шутит ли он. Но ничего, свидетельствовавшего о несерьёзности разрешения, юноша так и не углядел, поэтому положил руки на нежные стебли, полностью закрывающие небольшую, едва ли больше кулака, дыру в груди – насколько Ньяналас помнил слова Достаса, иногда такое происходит. Забравшись пальцами одной руки между ними, он осторожно отодвинул их в сторону и чуть отвернулся, ожидая, что увидит голую плоть, но внутри всё темно и покрыто лозой с молодыми листьями. Ньяналас свободной рукой осторожно подцепил тёплый и приятно трепещущий под прикосновениями орган и аккуратно и медленно вытащил его из груди, осторожно взяв в обе руки и таращась, словно на величайшее из чудес. На ощупь сердце похоже было на кусок свежего мяса, и покрыто такой же влагой, названия которой Ньяналас не знал, а в сеть капилляров вросли цветущие, гибкие и сильные лозы. Какое-то время Ньяналас просто смотрел на сердце и иногда переводил взгляд на лицо отца, пытаясь понять, больно тому или нет. Чувствует ли такой странный орган хоть что-нибудь?        - Не бойся, боли эта штука не чувствует, да и в принципе свою функцию утратила, - Алаферн тихо рассмеялся, глядя на замешательство сына. – Верти как хочешь. Всё равно оно должно было стать твоим, так почему бы и не в буквальном смысле?        - Отец… - Ньяналас смущённо выдохнул. – Я… я не знаю, отчего вас так забавляют подобные речи. Мне они никогда не нравились.        - Но тебе нравлюсь я. Иначе бы ты не сидел у меня на коленях, верно же?        Ньяналас вздохнул. Он и правда был согласен на всё, что когда-нибудь предложит ему отец, кроме обсуждения их отношений. Алаферну всегда было плевать на мнение своих подданных о его персоне и его прохождениях, поэтому на словах он, конечно, отрицал все слухи, но на деле не делал абсолютно ничего, чтобы скрыть отношения с собственным отпрыском. Ньяналас же всегда невероятно боялся за авторитет династии, поэтому на публике появлялся отдельно от отца, чтобы ещё больше не смущать публику, и едва ли не каждый день заводил разговор о своей женитьбе для отвода подозрений, но тщетно. С другой стороны, может, и правда не было смысла – раз уж теперь все, кроме них, мертвы…        Ньяналас сглотнул подступающую к горлу дурноту и, глядя отцу в глаза из-под завесы смоляных пушистых ресниц, осторожно коснулся губами трепещущего сердца. Алаферн, глядя на действия сына, сначала удивлённо вскинул бровь, а затем удовлетворённо улыбнулся и переместил одну из рук с талии на худое бедро, затянутое в чёрную кожу штанов.        - Мне определённо нравится твой ход мыслей, но этот мешок совершенно нечувствительный, - отец придвинулся ближе поцеловал Ньяналаса за ухом, от чего тот вздрогнул. – Верни его на место, пожалуй, и займись тем, что от меня осталось живого.        - Отец, но вы весь живой, - юноша засмеялся. – Я люблю всего вас, но не способен любить мертвечину!        Сердце вернулось на место так же аккуратно, как и было вынуто, а Ньяналас одной рукой обвил шею отца, насколько это позволяли кусты на плече, а второй – талию. Вряд ли Алаферн кому-нибудь другому позволит коснуться столь уязвимого места, и это осознание вызывало в душе юноши прилив нежности и благодарности. Поэтому он и целует осторожно, мягко и благодарно – ласково накрывает своими губами сухие и потрескавшиеся губы отца, оставляя инициативу полностью в его руках. И Алаферн этим нагло пользуется – прижимает Ньяналаса ещё теснее, гладит бедро с явным намёком на большее, раздвигает горячим языком податливые губы сына и целует жарко, страстно и глубоко, подчиняя себе и явно показывая, кто из них король. Наверное, Ньяналас в иной ситуации грустно бы рассмеялся, но не сейчас. Только не сейчас.        Отец навсегда останется его королём. Не потому, что так было когда-то. Потому что они оба желают этого.