confiar

В нем смешивается горький шоколад и низкий голос, далекая Испания и топленое молоко. Все вместе приобретает форму того, кого не переоценят, у кого твердая «f» по всем тестам, кто легко переходит на «ты» и не париться по поводу внешнего вида. Тот, кто постоянно пытается подавить улыбку и носит кожаные берцы. Странное, слегка двоякое впечатление, ведь стереотипы не могут уложиться в целую мозаику. Возможно он любит, когда люди путаются. И эта родинка, прямо под глазом, совсем сбивающая взгляд, ведь вынырнув из темно-шоколадных глаз он невольно скатится к ней. Ларри наверное слишком хорошо знает себя. Но это обманчивое впечатление разбивается вдребезги первым же встречным вопросом « Почему твой отец тебя оставил? «. Сал смотрит на него сквозь прорези для глаз и в ограниченном пространстве их цвет кажется еще более темным. Один слегка больше другого, темнее и бездвижнее. Особенность — именно так называет это Ларри — не уродство, не несчастье, а особенность. Его всегда тянуло на особенные вещи, а в этом парне она просто зашкаливает. Сал либо устраивал ментальный брекдаун, либо же его безэмоциональность не поддавалась никакой расшифровке. Ведь молчание действительно может удивлять гораздо больше, чем сами за себя говорящие глаза. Всю жизнь с Фишером обходились плохо — за фальшиво жалостливым взглядом он видел неприкрытое отвращение вкупе с брезгливым интересом. Такой концепт приелся к нему, к его лицу, к осознанию самого себя в конце концов. Нет, он не злился, не пытался как-нибудь подняться на своей «особенности» или завернуть ее в красивую упаковку для чужих глаз. В этом он не нуждался, хотя косые взгляды, постоянные смешки за спиной непосильно давили — сказанное теми, кто и малейшего понятия не имеет над чем смеется или тычет пальцем. Была лишь обида — такое по-детски чистое и сильное, как скажут другие, чувство. Но он ощущал ее физически — она бы заставляла обходить толпу всеми способами, игнорировать внимание в свою сторону, стиснув посильнее зубы опять-снова-как-всегда терпеть. Но рядом с Ларри он будто бы открылся, глубоко вдохнул и попытался хоть на время забыть те цепкие когти и зубы, что разрывали когда-то его детское лицо в непонятное месиво. Все в их общении сводилось к простоте — такой банальной и приятной, которой порой очень не хватает в жизни. Те невесомые касания плеча через плотную вязку черного свитера, коленей, пальцев или же простого шепота на ухо. Его неряшливость, заставляющая улыбнуться. Потемневшие от краски пальцы и зажатая в губах сигарета, измятые футболки с отдаленно знакомым запахом прачечной и какого-то старого порошка. Никто не знает, чем он берет, на какие уловки ведутся другие, потому что из него бы вышел неплохой манипулятор и кукловод. Но Джонсон просто искренний, не по своей глупости, а по своей натуре. И вместо «, а можно? «, он спросит лишь « ты же не против? «. Салли преследовало постоянное томящее чувство что ему показалось, что под скорлупой случайного касания пальцами ничего нет, точнее, нет того, что хотелось бы увидеть. Или же Джонсону откровенно похуй и он не считает нарушение чужого личного пространства чем-то спорным и неоднозначным. И каждый раз Сал убеждался в этом, переводя взгляд от лежащего на раковине протеза в зеркало напротив. И Салли замечал, что в нем нет этого « слишком», нет кипятящих взгляд излишков, нет слепой и бушующей настойчивости. Он позволяет брать, не отгребать по полной, а понемногу — изучать, пробовать, рассматривать. Ведь Ларри на себе испробовал, а не позаимствовал у кого-то утверждение в том, что человек может сильно ранить, если подпустить слишком близко.

— Нихуя не смыслю в этом, чел, поможешь?

И каждый раз момент этой глупой импровизации, а ля чувак, почему ты уставился на меня, которая с каждым днем участилась, Сал ощущал уколом стыда. Почти таким же, когда Ларри впервые увидел затянувшиеся влажной коркой порезы на его запястье, потому что рукав свитера задрался в самый неподходящий момент. Наверное было бы проще и гараздо лучше, если бы Ларри все эти навящевые терзания Фишера обрубил бы какими-нибудь отношениями с девушкой из параллельного класса. Тогда бы Сал наконец заткнулся и перестал бы искать то, чего нет. Или всё-таки есть? Ведь рядом с ним особо яро чувствуется эта опасность от нарушения правил — не больше по масштабу, а может быть чуть ярче, чуть громче и острее. И одновременно самое обидное и поражающее в том, что для этого Ларри не прикладывает почти никаких усилий, ровным счетом как и для подготовки к тесту по биологии. В нем не концентрация, что переходит из крайности в крайность, а смешение, переосмысление, даже в каком-то роде понижение градуса напитка, что не опьяняет, но заставляет невольно расплыться в улыбке. И Сал чувствует это вдвойне сильней после « люблю тебя, чувак » он теряется, запинается и вновь сводит все на дружеское обещание. А на следующий же день Ларри лишь с отвращением смотрит на любую еду, а Сал мысленно ударяет себя ладонью по лбу, ведь после этого все только усложнилось. Было слишком быстро и непонятно, пару раз Фишер был уже на грани припадка, ведь от того чтобы просто подойти и сказать прямо — определись, блять, кто мы друг другу наконец! — его останавливала лишь собственная трусость. У Салли не получалось отделить одно от другого, не смешивать и не накручивать себя, ведь он и сам до конца не понимал что чувствовал. Он боялся сделать лишнее, во всех смыслах, боялся выкинуть какую-нибудь глупость после которой все повернется в другую сторону. Ведь жизнь — дырявый мешок с говном, которое по хуевому стечению обстоятельств всегда приплывает к Салли. Но несмотря на это Фишеру доводилось знать про недокуренные косяки под кроватью в фарфоровом блюдце, про гнутые ложки и постоянные прогулы в школе. Ларри не раз видели с глупой, совершенно бессмысленной и пустой улыбкой в измятой длинной футболке. И это уже выходило за рамки « просто курнуть слегка травку у Моррисонов «. После каждых таких залетов именно Фишеру приходилось вытаскивать его из наркотического астрала. Соглашаться со всем бредом, который нес Джонсон, придерживать чашку воды пока он пьет, убирать волосы с лица и каждый раз мысленно оправдывать. Ему семнадцать и никто не запрещает пускаться во все тяжкие, творить полную чертовщину, которая почти всегда сходит с рук, конечно не без участия Салли. Мать — уборщица, получающая копейки, с отцом вообще какая-то дурная история, а о сыне практически никто не беспокоился. И тут уже непонятно кто кого держит на плаву, кто прячет шприцы и выслушивает обкуренные рассказы. Кто проветривает в комнате, открывая настеж подвальное окно с задвижкой и пишет бессмысленные смс`ки на подобии « чувак, у тебя все нормально? «. И спустя столько времени Сал понял, что остался на том же месте. Не на шаг не приблизился после разбитого протезом носа и застывших слез на глазах. После выигрыша в видеоиграх, после ночевок в подвале — остался на том же расстоянии вытянутой руки. Но даже самый тяжелый протез не спрячет истинного облика — уже совершенно неважно хочет этого Салли или нет.

— Я люблю тебя, чувак.

«Люблю», это блядское «люблю», которое можно понять лишь двинутыми мозгами самого Ларри. Оно скоро станет выжженым клеймом на лбу Фишера с поясняющей надписью « да что это, блять, значит? «. Возвращаться к одному и тому же, крутится вокруг одной заевшей фразы только лишь из-за боязни спросить напрямую — в этом и есть весь Салли. Но Фишер умел выжидать момент, отличать его тембр из голосов всей их компании. Мог не глядя разлечить его футболку среди других, потому что прекрасно знал ее на ощупь. Внутри будто что-то теплилось, потихоньку разгоралось с каждой новой шуткой Джонсона, его неодобрительного и одновременно высмеющего взгляда. Он просто сильно привязался. Настолько сильно, что чувствовал себя паршиво, если хотя бы один день не виделся с Ларри. В шутку каждый раз шепчя ночью в рацию « боэнос ночес «, как будто бы Ларри не догадывается откуда родом такие фразочки у Фишера. И сам он безмерно рад, что за потемневшем и слегка стертым динамиком не видно его улыбки. Ведь Сал попросту боится быть слишком открытым — замыкается в себе, недоверчиво ищет отклика в чужих глазах напротив — ведь доверие очень хрупкая и тонкая штука. — Ты выслушаешь меня? — молчание в ответ, явно говорящее о пустоте в комнате несколькими этажами ниже. — Ларри, пожалуйста, это срочно. — Срочно в пол второго ночи? — неестественно резкий подъем частот и Сал машинально прекрывает ладонью динамик, думая о схожести этого жеста, например, с прикосновением указательного пальца к губам. — Да. — Ну тогда я весь во внимании — Сал нажимает на кнопку записи и замирает, боясь даже вдохнуть. Несколько секунд растягиваются в вязкую массу ожидания, будто еще раз подтверждая мысль Салли о том, какое дерьмо он сейчас творит. — Сал, ты на часы смотрел, клянусь, если это какая-то шутка… — Нет! — резко перебивает Фишер, тут же поджимая губы. — Ну, а что тогда? — на другом конце линии слышно еле различимое раздражение. — Мне нужна твоя помощь — Сал быстро сглатывает, продумывая в голове дальнейший вопрос. Но вместо него следует лишь тишина, едва прерываемоя каким-то шуршанием неисправной рации. — Мне кажется, я влюблен, Ларри.