Jerzy

      — Скажи, Ежи… А как ты понял, что я снова потерялся?       — Ты же не один такой. Много кто в Москве теряется. Им иногда кажется, что они всё знают, но это неправда.       — То есть ты знаешь?       Он показал свою извечную хитрую улыбку, но ничего не сказал. Ежи нельзя было назвать неразговорчивым, а уж если выпьет, то его тянуло поболтать обо всем на свете. Сегодня он был каким-то другим. Да и почему сегодня? Уж Искрину-то, как человеку, претендующему на звание близкого друга польского офицера, следовало присматриваться получше, и тогда он бы заметил, что Ежи стал много курить, что его опять потянуло к водке, и он с утра до вечера сидит в своей небольшой уютной квартирке, заливаясь спиртом. Но Искрин ни о чем таком даже не слышал. Для него Ежи был все еще свежим и выглядящим моложе своих лет, с маленьким ртом и большими голубыми глазами. Когда в них плескалась грусть, он становился похожим на ребёнка.       Они познакомились в по-весеннему цветущей Москве, в университете, по коридорам которого Искрин, казалось бы, ходил не так давно. Бывает, что когда возвращаешься спустя долгое время в то место, где рос или учился, то всё видится чужим и уже незнакомым — не осталось лиц, которым можно улыбнуться в ответ, и рука сама собой потянется к лицу, чтобы попытаться нащупать морщины, эти верные признаки старости… Искрин еще не старел, как его убедительно уверял Ежи, и от мысли об этом ему становилось дурно. Он не представлял, как это возможно, как не заметить этот момент — когда в каштаново-рыжие волосы закрадется седина, а руки станут непозволительно дрожать и покроются большими родимыми пятнами.       — Наверное, это странно — то, что поляк показывает русскому его же столицу.       — Ничего не странно, — возразил Искрин. — Ты тоже можешь потеряться в любом польском городе.       — Нет, — улыбнулся он. — Я на Родине никогда не потеряюсь, towarzysz.       Ежи напивался долго и методично — никакой, даже самый крепкий алкоголь его не брал. Он лишь самую малость хмелел, становился веселее и крикливее, ворот своей рубахи чуть ли не раздирал руками — как будто бы ему что-то не давало дышать, подобно петле, и он силился её разорвать. Ежи говорил, что ему действительно порой словно не вдохнуть. Тяжесть в груди, со всем теле, настолько, что по всем правилам ты должен лежать пластом и ждать, пока это состояние пройдет. Но Ежи шёл танцевать. Немного подвыпив, он лез с приглашениями ко всем подряд — тогда его не узнавали, не могли разглядеть в нем того сдержанного и собранного всегда поручика. Говорят, что в тихом омуте черти водятся. Должно быть, в Ежи их расплодилось много.       — Нет, нельзя, — Искрин отставил бутылку в сторону.       — Даже рюмочку? — улыбнулся плутовато Ежи.       — Даже рюмочку.       — Скукота какая… Вот знаешь, был ты на польской свадьбе?       — Где уж мне…       — И хорошо, что не был. Польская свадьба с огромными пузырями польской водки. Восхитительно! До омерзения ужасно! Говорю тебе, наши свадьбы — это всё хорошее и плохое одновременно.       — Ну, скоро ты обязательно женишься — и тогда я посмотрю на всё это безобразное великолепие, — усмехнулся Искрин.       Ежи поморщился при словах о женитьбе и махнул рукой, как будто эта тема была для него обидной и неприятной. Разумеется, он не объяснит причину такой своей реакции. Почему-то Николаю всегда казалось, что Ежи хочет жениться, но просто по натуре своей считает себя неготовым, живёт один, а потом срывается еще куда-нибудь. Иногда Искрин думал о том, что очень редко видел Ежи в компании женщин. Даже на танцы он их приглашал будучи изрядно наклюкавшимся и безумно обаятельным — оттого его, видно, и терпели вместе с перегаром.       Ежи — значит по-русски будет Георгий или Егор. Может быть, Юрий. Николай всегда думал, что больше всего подойдёт первое, потому что Егор это слишком просто, а вариант с Юрием ему почему-то не нравился. Ежи как-то сказал ему, что вот его, Искрина, имя у них в Польше редкое.       — Тебя назвали в честь Деда Мороза, — шутил он. — Святой Миколай…       — Нет уж, Миколаем быть не хочу… Придумай что-нибудь. Не всё же тебе меня по фамилии называть.       Ежи, постукивая пустым стаканом по столу, задумчиво нахмурился. У него был очень красивый, благородный профиль и, хотя про себя он шутил о том, что давно не молод, нельзя было дать ему больше тридцати пяти. Он разглядывал принесенным Искриным букет ромашек, заботливо поставленный в воду, и молчал.       Где-то за окном крикнула в ночи не уснувшая птица. Искрин поднялся, звеня ногтями об пустую бутылку, и отставил её в сторонку, чтобы выбросить завтра же утром — вечером, а тем более ночью мусор не выносят. Он знал, что должен будет это сделать, пока Ежи спит. Вероятно, он уже прописался в этой квартирке, если знал, где что лежит, и в благодарность за ночёвку варил ему кофе и иногда, собираясь на работу, справлялся с мелкими бытовыми поручениями. Ежи высыпался после таких попоек долго и упрямо, хоть пушкой стреляй — не поднимешь. Сейчас он, кажется, захмелел не настолько сильно — сидел за столом, подперев щеку рукой и прикрыв свои грустные голубые глаза, которые так резко контрастировали с его улыбкой.       — Ежи, у тебя подбородок с ямочкой.       — Что?       — Говорю, что подбородок с ямочкой…       — У тебя тоже. Как будто бы…       Луна не уходила — казалось, она висела почему-то именно над его окнами и так настойчиво била в лицо своим лунным светом. А тут еще и Ежи напротив, всё еще задумчивый и докуривающий уже черт знает какую папиросу.       — Ника, — сказал он вдруг.       — М? — Искрин едва шевельнул губами.       — Ника. Так буду тебя называть, вместо Миколая.       — Это же женское имя.       — Ну и что с того? Только ты будешь понимать, что это не так.       — Ежи, ты сумасшедший, если придумал это для нас двоих.       — У каждого человека должна быть тайна, которую он делит с другим. Давай укладываться, что ли.       Ежи всегда почему-то уступал ему свою постель, словно видя в нём неженку — как бы Искрин не пытался исправить эту ситуацию и прописаться на старом диване, поручик раскрывал все его уловки. В полумраке был виден его силуэт, лежащий на боку и накрытый одеялом. Видно было, как поднималось едва-едва его плечо в такт дыханию, но иногда оно словно останавливалось и Ежи замирал. Очень хотелось вскочить с кровати и растормошить его, вырвать из ложного страшного сна, которого на самом деле не было — и пусть можно получить в свою сторону отборные польские ругательства, но Ежи поймёт. Он всегда всё слишком хорошо понимал.       — Почему ты не хочешь вернуться в Варшаву?       — И бросить тебя здесь? Ни за что. Кто еще подскажет дорогу в ближайшую булочную?       — Ежи…       Он перевернулся на другой бок, лицом к Искрину, и, посерьезнев, сказал:       — Потому что не чувствую, что уже пора. Видишь, Ника, не могу тебя оставить.       — Прекрати, Ежи.       — Потому что… — он помедлил, размякшими своими опьяненными мозгами составляя в голове конец фразы.       — Нет уж, лучше молчи.       Ежи уставился на него удивленно и одновременно обиженно. Глаза его влажновато блестели.       — Что, дураком назовешь? — хрипло спросил он. — Słońce…       — Спи, Ежи, — приходилось его почти умолять.       Ежи отворачивался. Но не спал — дыхание его всё не успокаивалось, и Искрин лежал, наблюдая за ним, пока не проваливался в забытье. В те дни, помнится, ему часто снилось одно и то же — в туманной дымке, дальше которой он ничего не мог рассмотреть, стояли две скамейки, на которых сидели две мужских фигуры, лиц которых он тоже не мог различить. И невидимая рука, указывавшая неизменно на одного из них.       — Этот — твой.       Кто-то высокий и по-медвежьи крепко сложенный поднимался со своего места и брал его за руку, чтобы увести в неизвестность, а потом дать проснуться.       Однажды, когда они гуляли осенним дождливым вечером, Ежи подарил вдруг подарил ему свои четки с крестиком. Он вынул их осторожно из кармана и вложил в руку Искрина, заглянув ему в глаза — так они и стояли посреди маленького скверика, а холодные капли с листьев сыпались им на плечи.       — Зачем? — удивился он. — Ты же знаешь, что я не…       — Возьми, — сказал Ежи, настойчиво сжав ему кулак. — И не спорь, Ника.       Вдруг он предчувствовал, что погибнет?       -Moje słoneczko…       Но ему лишь послышалось.       — Jerzy, wróć, proszę…