Jerzy

      Они встретились вновь уже в сорок девятом году, прямо там, в Варшаве, где Искрин и не мечтал побывать, но побывал — Костя настойчиво повлёк его за собой, как только получил назначение. Это было странное чувство — уезжать из страны, где прожил всё это время и за которую воевал долгих четыре года. И всё же военврач, которому было уже за сорок, поехал следом за ним, словно жена декабриста — в Сибирь. Собирая вещи, он опять вспоминал Ежи, и только тихонечко осмеливался предположить, что он там, он здоров и в полном порядке. Надежда на это угасла не так давно, а сейчас затеплилась опять.       Он гулял по извилистым улочкам, ощущая себя как будто бы не в том месте и одновременно там, где он должен был оказаться, просто так уж сложилось, что повернул в другую сторону. Варшава действовала на него как-то умиротворяюще — здесь пахло по-другому и даже рисунок звезд на ночном небе отличался от того, что был сначала под Курском, а потом в Москве.       Искрин усмехнулся про себя. Да, небо Курска запомнилось ему навсегда — где-то там он впервые по-настоящему полюбил и осознал, о ком должен заботиться, за кого переживать больше всего. За Рокоссовского, чьи большие, самую малость огрубевшие руки обнимали его по вечерам и поили чаем из самовара. Зато Варшава была еще как будто бы нетронутой — здесь ему пока нечего было написать, в жизни его не случилось ничего такого, что было бы достойно внимания. Хотя, может быть, он привык всё принижать и делал это сейчас.       Другой город. Другие времена. Другая одежда — чаще всего простая, гражданская. На выходе в какое-то важное официальное место — форма. Он не совсем подружился с галстуком и пиджак гладился неохотно, но что-то уже начинало получаться. Он привёз в свою маленькую новую квартирку фотографию Рокоссовского, сделанную на Курской Дуге, поставил её в аккуратную рамку. Костя шутил, что это похоже на поступки влюбленной девчонки. Искрин не обижался. Для человека, который до этого никогда в жизни ни к кому не испытывал столь сильного чувства, его местами проскакивавшая нерешительность была милой и совсем не раздражающей.       Не так давно его потянуло взяться за перо, и он начал с личного дневника. Здесь у меня есть настоящий кованный балкон, и воробьи по утрам сидят на ограде, приветствуя весь дом. Эта квартира очень похожа на ту, в которой жил Ежи, когда был в Москве. Даже занавески такие же — прозрачные и легкие, а тополиные пушинки витают в воздухе, как стайка фей.       Это были дни, полные какой-то сладкой неги, когда можно было наслаждаться запахом из булочной или подолгу смотреть на синее небо. Иногда, если шёл дождь, бывало и грустно — Искрин, черкая пальцем по застрявшим на стекле каплям, чего-то ждал и не мог дождаться.       — Drogi…       При всех они не целовались и даже по-дружески не обнимались, но наедине, как только закрывалась за Рокоссовским дверь, Искрин попадал в самое настоящее кольцо из объятий и подолгу не мог выбраться. Так они и стояли посреди маленькой уютной прихожей, толком еще не обставленной — только на вешалке висела шинель, а на полочке для обуви — одинокая пара сапог с туфлями. Взгляд Кости зацепился за картину с яблоками.       — Купил? — поинтересовался он ласково.       — Надо же уют наводить, — пожал плечами Искрин, улыбнувшись. — Она хоть и простенькая, но вписывается — на зеленые-то обои.       — А ты времени зря не теряешь.       Рокоссовский усмехнулся и застыл на месте, как будто бы не зная, куда себя деть.       — Веди, что ли, — сказал он.       — Да куда тут вести, это же тебе не дворец с сотней комнат.       — Но ты здесь живешь — ты и распоряжайся.       Пришлось невольно подчиниться — по старой привычке. Искрину было приятно иногда вспоминать прошлые времена, и он повел Рокоссовского на кухню, небольшую, где места хватало как раз на двоих. Никого он сюда еще не приглашал, потому что попросту не успел ни с кем прочно сдружиться, но зато, как ему казалось, люди здесь были похожими на его соотечественников. Язык и культура отличались, верно, да только разницы Искрин почти не чувствовал. Он наливал чай сидящему рядом Рокоссовскому и молчал. Казалось, что в воздухе между ними помимо любви разлилось еще и что-то как будто бы напряженное, но совсем не негативное. Казалось, что Костя хотел что-то спросить, однако раздумывал — стоит ли это делать.       Николай пододвинул к нему чашку и улыбнулся.       — Я хочу видеться с тобой чаще.       — Пока много работы, — Рокоссовский пожал плечами. — У меня довольно важное поручение, я должен выполнять его.       — Но ведь возрождение армии — это не так сложно.       — Ошибаешься, Ника. Польша только-только оправилась от войны, и всё же она слаба.       — Разумеется, кто как не маршал Рокоссовский справится с этой задачей?       — Зря ты смеешься… — Костя прикрыл глаза.       — Ну прости.       Искрин осторожно дотронулся до его руки и почувствовал, как его сильные, слегка огрубевшие пальцы ласково погладили ладонь. Взгляды встретились. Так отчаянно не хотелось прерывать этого контакта — ни зрительного, ни физического. У Искрина руки были маленькими и белыми, почти изящными, но он помнил времена, когда стеснялся этой своей почти женственной черты. И только Рокоссовский убедил его в том, что всё это ерунда. А может быть, они убеждали друг друга, лежа в одной постели и даря друг другу поцелуи, от которых мурашки шли по всему телу.       — Помнишь, как ты сомневался, что нравишься мне? — спросил Искрин, глядя ему в глаза.       — Помню, — Костя чуть смущенно улыбнулся.       — Глупый. Ты самый красивый человек из всех, кого я знаю. И я сейчас говорю не только о красоте внешней, но и о том, что вот здесь росло и крепло, пока меня не было…       Он потянулся вперёд и приложил ладонь к груди Рокоссовского.       — Стучит… — мечтательно прошептал Искрин.       Не так уж и давно это случилось, если подумать. Первая встреча в госпитале, первые разговоры и первые прогулки, держась за чужой локоть — нога, из которой вынули осколок, сейчас Костю не беспокоила, а тогда рана волновала его не на шутку.       Он очнулся от размышлений, посмотрев Рокоссовскому в лицо. Тот уже не улыбался. Губы чуть дрожали, словно какое-то слово или фраза должны были слететь с них, но всё никак не могли. Он сжал ладонь Искрина и осторожно, ласково поглаживал. Молчал.       — Костя…       Рокоссовский как-то разом придвинулся ближе и спросил:       — Ты не видел его здесь?       Его будто бы обожгло сначала нестерпимым жаром, кажется, покраснели щеки. Потом наступил холод. Он увидел, как руки покрылись гусиной кожей, и инстинктивно стиснул пальцы маршала.       — Кого?       Это и есть тот самый момент в моей жизни — момент, когда шансов найти его у меня больше, чем когда-либо. Если я не нашёл его в России, то найду здесь. Либо он жив, либо он мёртв. Но одно дело умереть своей смертью, а другое — при неизвестных обстоятельствах.       — Ника!       Может быть, это зовут какую-нибудь девушку? Искрин зашагал дальше по улице, не оборачиваясь.       — Да стой же ты! Это я, Ежи! Вот ведь упрямый, kurwa…       Кто-то тяжело дышал у него за спиной, приближаясь. Преследует? Перепутал с кем-то? Может быть, пьян? Разум подкидывал любые догадки, отказываясь признать очевидное — человек за его спиной вовсе не ошибался. Он искал именно его, Николая Искрина.       — Ежи?.. — прошептал он, как будто это имя за долгие годы стёрлось и стало незнакомым.       Ежи — значит, Георгий или Егор. Или Юрий. Весьма распространенное и примитивное имя в Польше, как мне удалось узнать. Странно, что за время всего нашего знакомства Ежи так и не сказал мне свою фамилию. Странно, и так неудобно…       Он оглянулся.       — Towarzysz!       Ежи козырнул двумя пальцами и кинулся к нему. Он почти врезался в Искрина, похлопывая его по плечам — он так резко ворвался в его личное пространство, что привыкнуть к этому было непросто. Но радовало то, что он был в форме, от него пахло одеколоном, и весь он казался холеным, в самом хорошем смысле этого слова. Ему дали звание майора, и теперь вместо пилотки он носил конфедератку, и в ней со своими грустными глазами походил на щенка. Даже когда он радовался, взгляду него всё равно отдавал какой-то печалью.       — Ежи… — вздохнул Искрин, закрывая глаза. — Где ты был? Почему ты тогда уехал так внезапно?       Майор высвободил его из объятий неловко пожал плечами.       — Я должен был. Сгущались тучи, поэтому один из наших послов покинул СССР, и я вместе с ним. Я оставил здесь стольких приятелей и друзей, Ника, и не знаю, живы ли они сейчас.       — Пойдём ко мне, я угощу чаем.       — Мне немного неудобно, вдруг побеспокою твою семью…       — У меня нет семьи, Ежи, — улыбнулся Искрин.       Они двинулись вверх по улице, мимо маленьких магазинчиков. Миновали фотоателье, с выставленными снаружи работами. Ежи шёл рядом, но как будто бы слегка прихрамывал, всеми силами стараясь это скрыть. Искрин предпочел промолчать и сделать вид, что не заметил. Над Варшавой сегодня стояло яркое солнце, было немного жарковато для осеннего денька, но попадавшие на землю листья слегка золотились в предзакатных лучах.       — А как ты здесь оказался? — спросил вдруг Ежи, сунув папиросу меж губ.       — Сам скоро поймёшь, — едва улыбнулся Искрин. — Чем ты сейчас занят? Служишь?       — Да, теперь я майор… И я так и не женился, если хочешь знать.       — Значит, тебе лучше быть в одиночестве? Никогда не познать счастья держать ребенка на руках, не иметь заботливую жену?       — Ника, счастье — это понятие абстрактное. И вообще, вот ты меня упрекаешь, а сам что семью не завёл?       Искрин задумался.       — Просто не завёл, — ответил он. — Не захотел.       Ежи засмеялся. Он потрепал Николая по волосам и со слабой улыбкой глянул в небо.       — Я хочу узнать больше о том, что случилось, — сказал Искрин, поднимаясь по лестнице. — Что началось, когда ты вернулся?       Ежи поджал губы.       — Война. Немцы и ваши дербанили нашу территорию на куски, маршал Рецмиглый бежал в Румынию с теми, у кого пороху хватило. На какое-то время я и сам оказался на передовой… Был ранен и взят в плен.       Искрин запустил его в квартиру, как-то неловко потоптавшись у двери. Слова ежи эхом отдавались в голове — ранен, взял в плен… Это означало, что он натерпелся гораздо больше, чем можно было предположить, и хромота его определенно не случайна. Скоро им обоим стукнет по пятьдесят, начнут болеть старые раны в плохую погоду, но может быть, если повезет, эти круглые, хоть и безрадостные даты они отметят вместе.       Это походило на какое-то дежавю — казалось бы, вот недавно приходил Рокоссовский, и точно так же на плите свистел чайник, а солнце садилось за окном, и занавески едва колыхались от прохладного ветерка, в котором не было и намека на приближавшуюся зиму.       — Потом? — спросил он, затаив дыхание.       Ежи поморщился.       — Зачем тебе знать? Неужели ты просто не рад видеть меня?       — Ежи, я рад. Рад. Но всё это так внезапно, так неожиданно — ты вернулся, и я…       Искрин проследил за его взглядом. Ежи смотрел на фотографию Рокоссовского в рамке. Он осторожно потянулся к ней и даже почти бережно, с заметным почтением взял в руки, чтобы получше видеть. Он как будто бы не верил, и улыбка на его лице то исчезала, уступая место затаенной печали, то опять возвращалась.       — Это твой? — спросил он тихо, и в этом вопросе оба слова были предельно понятны. Более того, Искрин знал, что должен был ответить.       — Мой.       Ежи молча разглядывал снимок.       — Но… Как?       На этот вопрос Искрину нечего было ответить. Он отвернулся и продолжил возиться с чаем. Когда он повернулся снова, Ежи всё еще держал в руках рамку с фотографией.       — Теперь я понимаю, почему ты тоже не женился. Ты уже любишь.       Он вымученно улыбнулся.       — Можешь ли ты представить, как я счастлив за тебя сейчас?       — Ежи, ты не счастлив…       — Нет. Ошибаешься. Для меня истинной любовью всегда было желание сделать человека счастливым. Возможно, потому всё это и случилось — война, разлука…       — Ежи…       — А ты не осознавал. Ты был как… — он прикрыл утомленно глаза. — Как девчонка, которую любишь и которой никак не признаешься. Когда же признаешься, то она смеется над тобой. Не верит. Ты тоже мне не верил, правда?       Не дожидаясь ответа, он махнул рукой и сел, опустив голову и уставившись на чашку с дымящимся чаем. Искрин стоял на месте, глядя на него. В груди смешалось что-то болезненное и одновременно нежное, но совсем не любовь. Ему вдруг захотелось прикоснуться. Дотронуться до его крепкого плеча, чтобы окончательно поверить в то, что он жив. Он жив и здоров, он здесь, и Искрин рад ему. Только совсем не так, как должен, по мнению Ежи.       — Я уже не надеюсь, — заговорил тот опять чуть сбивчиво. — Я привык, сердце по тебе давно не болело, но сейчас… Может быть, я обманут?       Ежи поднял на него глаза — грустные и влажные.       — Я узнал очень поздно, Ежи. Даже слишком поздно.       Искрин осторожно взял его ладони в свои руки.       — Ты сердит на меня? — спросил он.       Ежи улыбнулся сквозь боль — глаза у него потемнели и стали совсем печальными.       — Он тебя любит, Ника?       — Да, — прошептал Искрин. — Это он привез меня с собой сюда.       — Тогда я счастлив. Не могу сердиться, если люди счастливы.       Николай обнял его за плечи.       — Спасибо тебе за всё, — тихо поблагодарил он.