А мне оставь хотя бы боль

      Началось это несколько лет назад, когда Миша Коллинз только пришел в театр. Юноша, только что окончивший институт искусств и культуры, не знающий о закулисной жизни ровным счетом ничего, добровольно шагнул в нее, как с обрыва. Почему именно такое сравнение? Потому что теперь Миша не видел возможности выбраться. Да и не хотелось выбираться, если честно. Он — человек довольно скрытный, скромный, не вырывающий себе место зубами, поэтому режиссер все еще не решается ставить его на главные роли. Но благодаря его стараниям и стремлениям он участвует практически в любом спектакле. Образы при этом у него самые разнообразные. «Хромой старик», «сладострастная куртизанка» и «сосед-алкаш» особенно полюбились зрителям.       Полтора месяца назад в стадию разработки и репетиций вступил новый трагедийный спектакль «Во имя твоей жизни». В тот же вечер прошла читка, после которой на главные роли были утверждены Дженсен Эклз (один из ведущих артистов театра), Анна Милтон и Бенджамин Лафит. С первыми двумя Мише посчастливилось уже иметь общие сцены в других театральных проектах, так что он не сомневался в уровне их мастерства. Сценарий был распечатан и выдан на следующее утро и сразу же после этого начались репетиции, которые пересекались по времени с прогонами/повторениями уже играемых спектаклей, на которых Коллинз присутствовал.       В тот вечер, когда до премьеры спектакля оставалось всего пару недель, Миша замешкался в гримерке с лысым париком, а потом попытался сам нанести на себя старческий грим. Дома все равно делать нечего, так что «почему бы и нет?» Когда у него получилось приделать к своему лицу куски силикона так, чтоб они свисали морщинистыми щеками, он спрятал юный лоб под потрепанной шляпой и уставился на себя в зеркало. — Ну что? — прохрипел он, шепелявя, будто у него нет зубов. — Не жаль тебе старика? Все мы одиноки в этом мире, просто осознаем это в разное время. Однажды и ты поймешь, малец, — он пустил слезу, так и не поняв, плакал ли он или играемый им старик. Слезы текли по плохо прикрепленным щекам ручьями так, что те отклеились. Одна щека упала на стол, а другая осталась висеть, держась за подбородок. — Как же ты жалок, дружище, — произнес уже мальчишеский голос.       Дверь в комнату отворилась и в нее ворвался Дженсен, направляясь сразу к конкретному столу, из которого он вытащил пакет, из него бургер, откусил кусок и издал что-то вроде стона удовольствия. Жуя, развернулся к парню, с набитым ртом произнес «так жрать хотел, просто жесть», подошел и с нескрываемым интересом стал разглядывать высыхающее лицо. — Там наверняка должно наноситься разное количество клея на разные части лица. Губами и веками ты двигаешь активнее, чем лбом, допустим, — дальше он снова откусил бургер, от чего вокруг его рта остался кетчуп, который, будто след на месте преступления, палил преступника, отошел обратно к столу, сел на стул, выдохнул, вытащил пакетик сока и запил то, что жевал. — Ты чего здесь? Сам с собой репаешь? Лучше, когда есть собеседник. — Зеркало — мой собеседник. — Даже кошка лучше, чем зеркало. Ты играешь не ради игры, а ради отклика зрителей. Хоть сколько кривляйся отражению, но реакция кого-либо — лучший показатель. Нам преподаватель говорил в институте «вот когда хомяк заплачет от вашей игры, вот тогда я вам поверю». Как ты понимаешь, ему зачет с первого раза еще никто не сдал. — Дженсен! Перерыв окончен! Живо на сцену! — голос за дверью приближался, поэтому Дженс из расслабленного состояния моментально стал напряженным, соскочил, кинул недоеденный бургер в ящик стола, пакетик сока в мусорку и развернулся к открывающейся двери. — На сцену! Живо! Ты что? Ел фаст фуд?! Джаред будет в ярости! — возмущенно спросила Анна, увидев кетчуп у рта — Нееееееет… Ты чего? Не выдумывай! — Дженсен быстро провел рукавом по губам, чтобы удалить улики — Смотри у меня! — дверь за ними двумя захлопнулась.       Почему-то именно эта ситуация вызвала у Миши особый интерес и заставила, отложив возвращение домой на неопределенное время, тихонько занять место в зрительном зале и посмотреть репетицию. — Да, ваше сердце мне не захватить с той силою, что мог б я приложить, ведь гордость в вас есть и упрямый нрав, но однажды тает лед, коль наплевав на свои руки, его согреть стремится человек. О Эмили, я готов остаток своей жизни лицезреть морозные ожоги на руках, если в итоге все же мне сердце вы согреете любовью. — Вам настырности и упрямства занимать не придется, ведь вы не устаете являться днями напролет в мою обитель и речи свои вновь и вновь твердить. — Ах если б мог я не одни лишь речи, о если б знал, что сделать ради вас, то сделано давно б уже то было, а я вновь пришел бы к вам с речами. — Дастин! А если я придумаю то дело, вы даже рассуждать не станете о нем? Что правда, а что ложь, права я или нет, вы б все равно то сделать поспешили? — Да разве тот, кто любит, сомневается в делах любимых? — Дженсен! — раздался голос режиссера. И все выпали из этой сцены одновременно. И актеры, и единственный зритель. — Подожди мгновение! Сдвинь стол правее, а Анна пусть на своей последней реплике подойдет к столу, как бы размышляя.       Надо сказать, что если б ни этот возглас, то Миша бы и не воспринимал происходящее, как постановку. Это было так живо и прекрасно, что захотелось аплодировать, кричать «браво» и нести цветы артистам. Особенно Дженсен его удивил. Он потрясающий. Миша слышал бы плач хомяка, сиди хомяк на соседнем кресле. — Да! Так оставь! Продолжаем с последней реплики Эмили!       Актеры встали на те места, на которых стояли, когда Миша вошел в зал. Кашлянули, Эклз устало потер лицо, выдохнул и влюбленно уставился на Анну. Каждый человек в тайне мечтает, чтобы на него так смотрели. Миша даже завидовал Анне сейчас. — А если я придумаю то дело, вы даже рассуждать не станете о нем? Что правда, а что ложь, права я или нет, вы б все равно то сделать поспешили? — Анна прошла по сцене до стола, встала спиной к собеседнику и действительно выглядела очень задумчивой. — Да разве тот, кто любит, сомневается в делах любимых? — Дженсен сделал несколько шагов к ней, но притронуться не решился. — Тогда готовы вы иль нет мне доказать серьезность ваших слов и чувств? Пойти на риск ради своей любви? Хоть вы и используете столь громкое слово, я снизойти готова вам поверить, если вы добудете и принесете мне ее превосходительства корону, дабы продемонстрировать всем, и старым, и младым, что я одна над вами королева и я одна над вами власть.       Дастин, чье лицо только что светилось от возможности доказать чувства, теперь был мрачнее тучи, зато лицо Эмили украшала победная ухмылка. Девушка надеялась, что ухажер откажется идти на дело, тогда она бы прогнала его на век, но тот отказываться не спешил, а взвешивал все за и против. — Тогда нам стоит обсудить исходы все возможные и нет. И если я вернусь с победою для вас и преподнесу к вашим ногам корону, вы будете моей. А если вдруг я потерплю неудачу, погибну из-за вашей власти, что же тогда подумаете вы? — Раз я, достойная короны, ее не получила, то вы тем более моей руки не получили б, ведь не достойны были и взгляда моего.       Если актер способен сыграть персонажа так, чтобы все его возненавидели, то актер заслуживает оваций. Героиня Анны раздражала Мишу. И он искренне пытался понять, было ли это вызвано тем, что Эмили такая сучка, или же это было потому, что сама Анна ему никогда не нравилась. В любом случае Дастина ему было жаль. Он был поразительным. Миша даже в очередной раз поймал себя на зависти. Теперь он подумал, как здорово быть девочкой-подростком, которая, прибегая с какого-нибудь концерта или фильма, говорит родителям, что она «влюбилась» в кого-то, подразумевая уровень крутости этого человека. И никто не воспринимает слова любви всерьез. Если б Миша сказал сейчас, что влюбился в Дженсена Эклза, на него бы покосились исподлобья и отсели от греха подальше. — Ну так и быть! Во имя вашей светлости! Во имя чувств моих, растущих с каждым днем, я принесу к вашим ногам корону королевы! — Ладно! Давайте на сегодня закончим! Расходимся! — скомандовала темнота из зала голосом Джареда и все буквально уползли за кулисы. Миша вернулся в гримерку, потому что ему нужно было забрать рюкзак и зонт, как минимум.       Дженс как раз дожевывал брошенный бургер, застегивая штаны. Это был не человек, это олицетворение усталости. «Интересно, если он так поздно заканчивает каждый раз, сколько он спит?» — подумал Миша. Потом посмотрел на часы и осознал, что даже метро уже закрылось. «Ничего страшного. К утру буду дома!». Истерический оптимизм такая штука… Когда думаешь, что хуже уже не будет, а хуже становится, тебе смешно от того, что ты чувствуешь вызов. Как бы кричишь вселенной: «Что еще ты можешь мне предложить? Сдулась? Попробуй одолей меня!», а она и пробует. «Лучше уж остаться здесь на ночь». — Ну как тебе? — Что? — Миша не ожидал никаких разговоров, так что пропустил вопрос мимо ушей. — Как тебе спектакль? Ты ж в зале сидел. — Ааааа… Меня раздражает Эмили. Зрителям будет жалко Дастина. Или так и задумано? Если да, то просто гениально отыграно! — он ковырялся в сумке, пытаясь найти что-нибудь съедобное. — Ахахахах! На мой взгляд персонаж Анны не обязан быть таким, но не помешает, если она поспособствует жалости к моему, — мужчина посмотрел на часы, надев куртку и взяв в руки свою сумку. — Оу… Уже совсем поздно… Подбросить тебя куда-нибудь? — Нет, спасибо, я… — Ну ладно! Спокойной ночи… — окрыленный свободой после рабочего дня Экзл вылетел за дверь, а Миша, не обнаружив ничего, что можно было бы съесть, сел на маленький диванчик, снял ботинки, лег головой на свой рюкзак и подогнул ноги так, чтобы те не свисали с края. Учитывая размер койки, парень в прямом смысле сложился пополам. Ну ничего. В первый раз что ли?