А мне оставь хотя бы боль

      На часах семь утра, а значит, театр еще пуст, как желудок проснувшегося только что Миши. До его нюха донеслись запахи кофе и какой-то булки с маком, которые находились на стуле прямо у его лица так, что было очевидно, что они здесь лежат для него. Живот издал звук, который вполне можно было принять за противный будильник. Да и парня он разбудил окончательно. На этом же самом стуле висела куртка Дженсена, в которой он вчера уходил, а стало быть, он уже вернулся и принес с собой завтрак для Коллинза. Странно. Неоправданно. Приятно.       Как бы Мише ни хотелось наброситься на еду, он пошел сначала в туалет, умылся, причесался, а затем уже, жуя булку и запивая ее кофе (это оказался латте с кусочками зефира), пошел искать своего спасителя. «Он же не покормить меня сюда приехал. Наверняка где-то здесь»       Дженсен нашелся на сцене, сидящий на ней, свесив ноги. Он очевидно зубрил свои реплики, проговаривая их то просто губами, то крича, то нараспев. Видимо, это его способ запомнить — смена интонаций. — О! Дружище! Как спалось? Хорошо, что ты проснулся. Мне нужен зритель, — Эклз соскочил со своего места, кинул текст на стол за кулисой, вернулся на исходную позицию, огляделся и, поняв, что его не устраивает положение объектов на сцене, стал их передвигать — Спалось плохо. Этот диван ужасен. А завтрак отличный. Но почему латте? — Ты сам как зефирка, поэтому латте с зефирками. — Ну спасибо, — Миша терялся, будто школьник на первом свидании. «Что говорить?» — так и вертелось в голове. — Ты тут живешь что ли? — Дженс двигал объекты на сцене так, как ему было бы удобнее, очевидно, не воспринимая всерьез сказанное — Нет. Просто вчера не успел на метро. — Дак давай я буду тебя подвозить! Фуух, — выдохнул он, когда поставил наконец шкаф так, как ему хотелось. — Приступим.       Он отдышался. Прошелся немного туда-сюда, почесал нос, взлохматил волосы, отвернулся от зрителей, а когда повернулся обратно, это был уже не он. Кто-то другой смотрел сейчас со сцены и говорил со всеми и ни с кем. — О, я несчастный, о, страдалец! Хочу, о, небо! я узнать, Какое зло своим рожденьем Тебе я сделал, если ты Со мною так всегда сурово? Но понимаю, я родился, И преступление готово. Твое жестокое решенье Причину явную имеет: Ведь самый величайший грех Для человека есть родиться. Но мне хотелось бы узнать, Чтобы мое сомненье кончить, (Оставив в стороне теперь Тот тяжкий грех, что я родился) Чем мог еще я провиниться, За что мне больше наказанье? Другие разве не рождались? …       Сигизмунд занял место в сердце Миши еще тогда, когда он его проходил в институте на истории мировой литературы. Этот персонаж заслуживает сострадания и уважения в той же мере, в коей редкий человек их заслуживает. Еще тогда, когда он впервые читал это произведение, он сравнивал себя с главным героем. Человек, стремящийся хотя бы просто понять, почему с ним происходит то, что происходит, если он не в силах этого изменить. Миша ненавидел и любил Дженсена сейчас так же, как Сигизмунд любил и ненавидел жизнь. Как можно было выбрать именно этого персонажа сейчас?       В то время Эклз заканчивал монолог: — Ведь больше жизни у меня, Но почему свободы меньше? О, как в темнице я томлюсь! И став Вулканом или Этной, Хотел бы из груди я вырвать И разорвать на части сердце. Какой закон и справедливость И разум могут у людей Такое право отнимать, Такое сладостное право, Какое дал Творец ручью, И рыбам, и зверям, и птицам?       Миша бы аплодировал, не будь он столь расстроенным и запутавшимся. Поэтому следующая реплика сама сорвалась с губ: — И страх и жалость пробудили В душе моей его слова, — он медленно встал со своего зрительского места и стал подходить к ступенькам, ведущим на сцену — Меня подслушивает кто-то?! Клотальдо, ты? — Дженсен не выпал из образа, хотя и был удивлен тому, что ему стали отвечать — О, нет! Страдалец здесь (увы!). То он в ущелий холодном Услышал жалобы твои, — Миша поднимался по ступенькам, а на словах об ущелье указал на темный и пустой зал — В ущельи в этом и умрешь. — Дженсен обращался уже строго прямо в лицо собеседника О горестях моих ты знаешь; Но ты о них не должен знать; Ты слышал; этого довольно, Чтоб разорвать тебя на части Могучими руками. — Коль ты от женщины рожден, К твоим ногам упасть довольно, И ты помилуешь меня. — и Миша упал на колени перед Дженсеном, подняв руки так, чтоб грудная клетка и живот были не укрыты, как бы показывая свою уязвимость и смирение. Его лицо было опухшее, глаза мокрые, а грудь вздымалась от тяжелого дыхания.       Драматическая пауза иссякла и Дженсен протянул руку, чтобы помочь Мише подняться. — Ну… Розаура точно не падала на колени перед Сигизмундом. Да и смотреть с такой привязанностью на него не могла. Не пойми меня неправильно. Смотрелось очень круто, но не к месту. — Обожаю Кальдерона. Не знал, что его будут ставить у нас в театре. Из тебя выйдет отличный Сигизмунд! — Миша уже вернулся в зрительский зал и двумя глотками допил уже остывший кофе. — Его не будут ставить. Ни ты, ни я его не дождемся. Я просто люблю примерить на себя чужую шкуру иногда. Побыть кем-то другим. — Главное — потом среди чужих образов разыскать свой собственный.       Хотя Эклз оставался безэмоциональным, было видно, что Миша попал в мишень, хотя и не подозревал о ее существовании, бросая. — Свой собственный… Я стал актером, чтобы сбежать от того, кем являюсь я в жизни. Во вторник я — пират, в среду и четверг — принц, а по выходным я — людоед. Это лучше и интереснее того, кем я могу быть в реальности. Я уже не уверен, что знаю, кто я вообще такой.       Не успел Миша что-то ответить, Дженсен начал вновь говорить: — И сердцу тяжко, и душа тоскует… Не зная ни любви, ни дружбы сладкой, Средь бурь пустых томится юность наша, И быстро злобы яд ее мрачит, И нам горька остылой жизни чаша… — И уж ничто души не веселит, — закончил стихотворение Миша. Между ними в этот момент возникла какая-то невидимая, но тесная связь. Они не просто поняли, но прочувствовали друг друга. Однако длилась эта связь не долго… — О! Дженс! Ты уж здесь! Я видел Бенни у буфета. Сейчас прогоним вашу сцену. Привет, — Джаред, подойдя поближе, заметил парня на первом ряду. — Твоя репетиция только через пару часов, так что можешь пойти погулять, — по интонации режиссера было понятно, что это не разрешение, а приказ, так что Коллинз пошел дремать в гримерку дальше.