А мне оставь хотя бы боль

      Декораторы и группа ассистентов все еще собирали сцену для следующего акта, когда Дженсен, разобравшись с костюмом и гримом, выполз на нее. Миша сидел в клетке Леонарда в той позе, в которой Леонард будет сидеть ближайшее время и оплакивать «потерянного друга». Кого оплакивал сейчас Миша?       Подойдя к своей собственной клетке, которая давно была уже собрана и подготовлена, Дженсен открыл ее и сел напротив Миши, неуверенно на него поглядывая. Впервые он решился на обсуждение, впервые он был готов задавать вопросы. Хотя вокруг них бегали люди, но тем не было просто дела до двух тел за ржавыми решетками. А Дженсену было уничтожающе больно. Он чувствовал даже мнимый вкус крови у себя во рту от, казалось, настоящей раны в его грудной клетке. И он знал, что все скопление людей в его голове, публика, обычно смотрящая за его истязаниями, разбрелась в разные стороны, позволяя ощущать вину и горечь в полной мере ему самому. — Наверное, я должен попросить у тебя прощения? — произнес он так тихо, что ему показалось, будто его было физически невозможно услышать. А повторять вопрос он не решался. Но Миша все-таки ответил: — Нет. В конце концов мы ничего друг другу не обещали, — в этот момент он зачем-то (невольно, наверное) поднял взгляд и Дженсен готов был поклясться чем угодно в том, что видел, как перед ним умирал человек. Хотелось предотвратить это, но как? Что сказать? — Но ведь алкоголь переключает каналы в мозгу, как мы можем быть уверены в том, что…? — он хотел сказать, наверное: «что именно мы, а не наши персонажи хотели этого» или «что это не было сиюминутным порывом». — Я не был пьян. — Что? — свет стал приглушаться, ассистенты разбегались за кулисы, музыка включилась где-то на фоне, загремели аплодисменты. У Дженсена не было выбора, кроме как лечь на пол, изображая бессознание и призывая Дастина, который никак не желал найтись среди спящей массы существ. Именно сейчас (дело даже не в спектакле) ему был необходим Дастин. Его хладнокровие, чопорность, безразличие к сидящему напротив человеку — именно то, в чем сейчас нуждался Дженс. Речь, которую произносил Леонард никак не помогала с поисками. — Признаюсь, меня всего трясет от страха, от ярости, от ненависти, от разочарования, от… Я не понимаю, что я должен сейчас испытывать… — голос дрожал и прерывался на резкие вздохи так, что можно было увидеть выражение лица говорящего без помощи глаз. Слух уже вырисовывал слезы, стекающие по щекам, трясущиеся губы, изогнутые брови, морщины вокруг глаз… — Человек привыкает ко всему. И я привыкну к боли. Я уже привыкаю…       В этот момент Ричард Спейт, стоящий за кулисами и ожидающий свой выход, вздрогнул, будто на долю секунды осознание происходящего, подкрадывающееся к нему среди кустов, вдруг хрустнуло веткой и привлекло к себе внимание. Но его тут же подхватили на руки и потащили на сцену, так что он не успел разглядеть в кустах никого. — И почему же я не достоин такого облегчения, такого подарка, как потеря сознания. Или же я мог бы обезумить. Все равно это было бы лучше, чем осмысление происходящего, — голос стал куда спокойнее, и, уже отдавая штурвал Дастину, Дженсен успел все-таки подумать о том, что Миша выбрал сейчас себе бы любую роль, но не эту. — Я факел твой, но правда в том, что процесс горения не вечен. И я однажды в пепел превращусь, а ты отбросишь этот пепел прочь, ведь функций основных не выполняет. — Ты мог бы не гореть. Ты мог бы древом быть, что корнями своими держит скалу, стремящуюся обвалиться. Альтернативу человек всегда имеет. — Но ты поджег меня, а если я потухну раньше срока, напрасной будет в целом моя жизнь. Уж лучше пеплом стать, сгорев в твоих руках, — эту фразу произнес Леонард, но Дженсен вдруг услышал звук треска дров и запах дыма от костра. Миша горел. — Мне видятся слова твои бессмысленностью, бредом… Подозреваю, что я засыпаю вновь… — эти слова не были бессмыслены и раньше, но именно сейчас обжигающий жар и ожоги ощущались всеми, кто присутствовал в зале.       Вибрация от вздрагивания Леонарда от сдерживаемой истерики чувствовалось кожей. Беззвучный крик, хриплым, будто сорванным, голосом раздался в помещении. Ранее ни в один из спектаклей такого не было. Невероятно трагично. Все органы Дженсена сжались. В ту же секунду в его голове нежный шепот Миши произнес: «Что же ты со мной делаешь?». Будто его разум захотел сыграть с ним злую шутку и вспомнил забытый, но такой теплый момент. «Выключайся, Дженсен, выключайся!»       Рихард и Адэр обсуждали то, какой их ждет конец. Дженсен пытался сам себя выселить, только бы не думать о том, что же ждет их с Мишей. Спектакль не вечен.       Перед ним сидел не Леонард, а Миша. Каким бы потрясающим бы ни был Миша актером, столько боли излучать персонажем он бы не смог. Дастин - без сопротивления и даже с уговорами со стороны владельца тела - занял свое место у руля. Он ненавидел сейчас Леонарда. Это его вина. В чем бы то ни было. Во всем виноват он.       К Мише пришло облегчение, когда он позволил себе слиться с Леонардом. Они оба знают, чем это закончится, и оба с нетерпением ждут финала. Смирение наделось на лицо. Кульминация близко. — Я больше видеть не хочу тебя! — В чем я виновен пред тобою хоть скажи! — В том, что пошел со мною! В одиночку я не попался бы тюремщикам в объятия! И был б давно уже в объятиях любимой! — Леонарда передернуло от отвращения, чего он даже не попытался скрыть — Любимой? Любимые, какими бы они ни были, на гибель нас не в праве посылать! — Как смеешь ты? Понятие любви тебе не ведомо! — Дастина трясло от возмущения и гнева. Он то и дело хватался за решетку, пытаясь вырвать ее и добраться до раздражителя, бил руками стены и кричал то ли от боли, то ли от ярости. — Ты глуп и наивен! Ты бесполезен! Ты лишь и умеешь, что рядом ошиваться и портить мне всю жизнь!       Сам Леонард придвинулся к решетке и схватился за нее руками, стараясь удержаться на ногах под натиском красноречивых выстрелов в упор, которые добить никак не могут. Если б Дастину удалось сломать решетку и добраться до него, Леонард был бы только рад. Он бы не сопротивлялся, принимая удары и чувствуя удушье. Было бы справедливо, с его точки зрения, что тот, кто давал ему долгие годы повод к жизни, его этой жизни и лишит. Это правильно, логично. Но долгожданная и такая желанная смерть сидела рядом и лишь наблюдала, не собираясь забирать так рано, но каждый выстрел словом мог бы стать последним. — Я презираю тебя и ненавижу! Ты ничтожество и всегда им был! Из-за тебя не видеть мне любимой и любовь в ответ не получить! Какого черта ты за мною увязался?! — зарычал Дастин, прожигая остатки своего собеседника взглядом и делая рывок, пытаясь разнести преграды между ними, дабы избавить мир от столь жалкого создания. — Да потому что я люблю тебя! — выкрикнул Миша, заставив вздрогнуть всех, и рухнул на колени, что выглядело так, будто эти слова последние отняли силы, но в следующий миг он поднял взгляд, чтоб замершему другу объяснить. Он уж было открыл рот, как ворвалась вдруг стража и, отворив все дверцы, стала тащить куда-то их по одному. И Дженсен, обездвиженный осознанием, провожал взглядом, как брыкается Миша, не имея цели и надежды, лишь бы попытка вырваться была. Его ударили вновь пару раз, не позволяя даже шелохнуться. И даже взглядом звать он права не имел. А после уволокли и Дженсена, как маникена.       Следующие минут десять будет сцена с Эмили, когда она смеется в обществе кавалеров и дам со всей округи и обсуждает глупость своих поклонников, а после будет объявлено, что она выходит замуж за герцога и уезжает в совсем другие края жить и радоваться каждому дню.       В это время перестраивалась сцена и еще чуть перегримировывались артисты. Ричард собирался было спросить у Миши, но после просто коснулся его предплечья и произнес: «Я всё понял». Более слов и не требовалось. Это слегка отрезвило Мишу и он улыбнулся другу в знак благодарности. Дженсен, как только очнулся и помог чуть разобрать пол для дальнейшего развития событий, стал метаться в поисках. Он не знал, что сказать, как, но был уверен, что им обоим нужно это. Встреча, разговор ли, просто взгляд, касание. Все, что угодно, но нельзя было оставлять, как есть.       До ушей донеслись последние реплики Анны. Необходимо было занять свои места на сцене. Только теперь Миша соизволил появиться в поле зрения. Они стояли совсем рядом, вот эта самая возможность сказать что-то, но слова совершенно не находились, а потому Дженсен наугад нашел руку Миши и слегка сжал ее, что было воспринято так, словно были сжаты не пальцы, а ребра, воткнутые в органы. Травмирующе больно. Занавес стал подниматься, пришлось руку отпустить, что принесло обоим облегчение, но не разочарование.       Теперь зрители могли видеть толпу совершенно одинаковых людей, потому как индивидуальность из них вытравили временем за решеткой, а взамен подарили похожие друг на друга ссадины, гематомы, сломанные кости, выдранные волосы, порванную одежду… Среди этих людей были и знакомые нам ранее Рихард и Адэр, но они стояли за совершенно неузнаваемым когда-то Дастином и утраченным навеки Леонардом. Голос извне властно бормотал что-то о том, что лишь один из нескольких десятков будет одарен свободой, а остальные в расплату за свои преступления будут казнены таким изощренным способом, как поединок. Массовое кровопролитное сражение развлечет королевскую семью и ее окружение из сильно знатных особ. Перед игрой у наблюдателей была возможность выбрать одного или двух человек и, проявив великодушие и жалость, спасти их. Толпа обреченных устремила взгляд на ложе. Дастин не был исключением.       На театральном балконе, который предназначался как раз для таких спектаклей (еще когда-то Джульетта с него вела беседы), восседала среди прочих Эмили. Ее супруг сидел с ней рядом и, усмехаясь, трясся в предвкушении. Девушка не повела даже бровью, лишь наслаждалась представлением. То, что оставалось от Дастина, погибло в тот же миг. Дженсен опустил взгляд, испытывая целую гамму эмоций множества персонажей, которые боролись с его собственным разумом за место под солнцем. Борьба отразилась на лице, пугая всех присутствующих до шевеления волос.       Прозвучал сигнал о том, что можно атаковать. Первые полминуты все лишь оглядывались, извиняясь взглядом перед каждым, пытались набраться сил перед рывком, при этом покачиваясь от того, что на ногах стоять не в состоянии даже. Но кто-то, стоящий позади всех, развязал сражение, запрыгнув сверху на одного из стоящих рядом и начав его душить руками. Удар за ударом, но множественные убийства ради одной единственной жизни начались.       Бой расширялся и распространялся сначала по сцене, а затем и часть зрительного зала скрылась под кровавыми лужами. Как оказалось, под некоторыми сидениями были спрятаны ножи и небольшие клинки. Леонарду повезло найти клинок, хотя он и не собирался убивать поначалу, но после, увидев, что Дастина окружают и атакуют несколько человек, он вмешался. Убивать было отвратительно. Он не чувствовал власть, к которой многие стремились, он не чувствовал горечь, вину, страх. Нет. Только отчаяние. Гул в ушах нагнетал обстановку, как музыкальное сопровождение в чем-либо постановочном. Дженсен же двигался машинально, отрепетированными сотнями раз ударами. Джареду впервые за все то время, пока спектакль идет на сцене, пришла в голову мысль, что это все слишком жестоко. Что он переборщил в чем-то. Либо в количестве крови, либо в том, как именно происходит драка. Те детали, которые ранее ему казались необходимыми, теперь смотрелись в совокупности невыносимо. Особенно тот момент, когда Миша утратил клинок, но бросился на парня, который собирался напасть на Дженсена сзади, ударил того несколько раз головой о пол и зубами вырвал у того кусок мяса из шеи, порвав тем самым ярёмную вену. Да, момент сильный, но на вопрос «может ли он травмировать психику какого-нибудь чувствительного зрителя» ответ был очевидным. А сейчас, когда Дженсен кинул кричащего ему «нет, нет, пожалуйста» человека прямо на колья, торчащие из отверстий в сцене. Было ли это просто сильной сценой в спектакле? Почему люди так воодушевленно встречали их во всех городах, куда они приезжали на гастроли? Почему писали столько положительных отзывов в интернете? Либо все разом стали понимать посыл-задумку создателей спектакля, либо все люди — психи, наслаждающиеся подобными сценами. В конце концов, люди любят жанр трагедии долгие века. Мелодрамы по телевизору. Фильмы, во время которых можно поплакать, а после забыть и радоваться жизни дальше. Хорошо же, когда страдает кто-то, но не мы.       Пока Дженсен разбирался с последним нападавшим на него мужиком, Миша поднялся на сцену, где все это время избегал кровопролития Рихард. Они смотрели друг на друга с пониманием. Рихард не хотел никого убивать, но умереть он хотел достойно. Смерть не получит его в луже собственной блевоты. Не насладиться тем, как его тело будут вытаскивать из-под кучи грязных и вонючих тел. — Мне жаль, — Леонард медленно подходил все ближе. Он поднял очередной клинок, лежащий на его пути, и теперь крепко сжимал его в своей руке. На ногах он не стоял столь уверенно, сколь уверенно клинок лежал в его руке. — Я знаю, — Рихард сделал шаг навстречу, чтобы облегчить задачу. — Это не худший из предначертанных мне концов, — он закрыл глаза, чтобы его убийце стало еще легче и улыбнулся сам себе.       Резким ударом Леонард проткнул кожу, заставив лезвие проскользнуть под ребрами его друга. Кровь Рихарда завершила его облик. Дженсен, находящийся слева у сцены, услышав звук падающего тела и обернувшись, обнаружил Мишу, в крови самых разнообразных оттенков, стоящего прямо рядом с несколькими трупами и ямой в полу, из которой были едва видны колья.       Их осталось только двое. Все к этому шло. Леонард сразу знал, что так и будет. Теперь была очередь Миши улыбаться. Он бессильно опустил руки вдоль тела, чуть развел их в стороны, будто птица, пытающаяся расправить крылья, сделал шаг спиной к яме. Дженсен вдруг понял, что человек перед ним не просто не боится смерти, но жаждет ее, стремится к ней. Долгожданная и заслуженная. Эклз махнул головой, будто пытаясь сказать «нет» и устремился к «другу». Он знал, чем все закончится. Что это и есть конец пьесы, что спасение не предусмотрено, но…       Миша уронил оружие, закрыл глаза и даже слегка смеялся от того, какое облегчение приближалось к нему вместе с дном этой ямы, будь там колья или что еще. Чувство падения было ему так знакомо, будто он уже давно падал вот так. На глазах у Дженсена и толпы временно небезразличных свидетелей. А подушки, предоставленные ему под сценой для падения, не играли никакой роли. Он мог бы упасть на каменный пол или деревянные штыри, какая разница? Все кончилось. Боль ушла. Страх ушел. Любовь ушла. И Дженсен, смотрящий на него сверху, со сцены, это понял.       Голос, рассказывающий ранее правила этой «игры» теперь говорил что-то о том, что Дастину дарована свобода, но на самом деле свободен был Дженсен. Он оглядывал тела вокруг себя на сцене, трупы собственных персонажей, которые долгое время были частью его самого, у себя в голове и слышал лишь собственный стук сердца, который, благодаря звуковому сопровождению, слышали все. — Господь, в бреду я слышал, как мой друг молился. Есть ли в этом сейчас смысл, не знаю, но хочу сказать. Я не прошу спасения души, потому как не вправе этого просить, но, Господи. Услышь меня. Пусть мы с ним варимся в одном котле, — и он, в последний раз взглянув в пустоту и в небо, кивнул кому-то или сам себе и грудью прыгнул в яму пред собою.       Миша все еще лежал на тех матрацах, когда рядом с ним упал и Дженсен. Они не разговаривали. Уже поздно.       Люди аплодировали стоя и рыдая. Цветы летели к ногам, а Джаред, вышедший на сцену представить выступающих, смотрел на людей, как на опасных. Ричард Спейт на сцену выйти больше не решился. Он своими глазами видел сегодня столько смертей, сколько не каждый медик выдержит. И пусть оболочка одного из погибших стояла на сцене и кланялась зрителям. Полноценным человеком это не было. Вот так вот иногда бывает. Любовь способна на многое. Кого-то она исцеляет: например, Дженсен впервые за годы не должен был бороться, чтобы управлять своими мыслями и чувствами. Только, если б у него спросили, готов ли он исцелиться ТАКИМ способом, согласился ли бы он, вот в чем вопрос. А кого-то любовь губит: Миша более никогда не сможет чувствовать что-либо. Он перегорел. Но, если б кто-то решился у него спросить, готов ли он пережить все это заново, что бы он ответил? Есть подозрения, что его проявившая себя склонность говорить цитатами наверное, от того, что своих чувств и мыслей более не существует дала бы о себе знать и цитата Шекспира «Уж лучше потерять любовь, чем вовсе не пылать любовью» стала бы ответом.

***

Этот судьбоносный спектакль они никогда больше не играли. На фестивале он вошел в тройку лучших постановок, но все участники данного события желали избавиться о малейших воспоминаниях о нем. Кто-то сменил театр, кто-то просто уволился, а кто-то уехал в неизвестном направлении, чтобы хранить в себе кропотливо вылепленный собственными руками глиняный горшок, пусть даже и пустой.