А мне оставь хотя бы боль

      Миша проснулся от того, что окутывающее его и уже ставшее родным тепло отваливалось от его тела. Дженсен ускользал из объятий. Миша не стал ничего предпринимать. Сам пришел, сам ушел. Задавать какие-то вопросы может быть опрометчиво, а попытка удержать может стать роковой ошибкой. Поэтому он просто делал вид, что спит, пока некоторое время мужчина стоял около дивана и, наверное, рассматривал его, а после максимально тихо покинул помещение.       То, что Дженсен что-то испытывает к нему, уже не вызывало никаких сомнений, но что-то все еще мешает ему проявить свои чувства без алкогольного вмешательства. Слишком много «что-то», которые, по представлению Миши, даже самим Дженсеном так и называются. Поэтому Миша решил, что просто подождет какое-то время, дав Дженсену подумать и определиться. Иногда человека лучше оставить наедине со своими мыслями, а не лезть к нему с разговорами.       Что же было в тот момент в голове у Дженсена на самом деле? Он думал о том, что его привязанность уже похожа на помешательство, его чувства становятся зависимостью, ведь только с Мишей или в алкогольном опьянении Эклз становится самим собой. А еще проскользнула неприятная мысль, которая, к сожалению, успела быть замеченной, схваченной и препарированной. «Я же прямо сказал ему (вроде), что симпатизирую, а он не ответил тем же. Вдруг Мише стало меня жаль? Приполз к нему среди ночи пьяный, с цветами, с признаниями… Придурок. Проще было пригладить и ответить поцелуем, чем выяснять отношения». К концу дня это мысль слегка модернизировалась, и теперь ему казалось, будто сам Миша ничего не испытывал к нему, а вот Леонард, иногда выползающий, как паразит, наружу, любит Дастина. Поэтому запутавшийся в своих и персонажных чувствах Миша под воздействием алкоголя не против связи с Дженсеном. К тому же Дженсен жалок, поэтому Миша его не прогнал ночью.       Именно Дженсена и нельзя отпускать на подумать. Он, из-за своей склонности к самобичеванию, накручивает ситуацию гораздо более сложной, чем она может показаться со стороны, а потому, в итоге, все вокруг ведут себя неправильно, допускают ошибки и виноваты во всех несчастьях. Если ситуация на самом деле такая и есть, какой ее представил Эклз, то ему необходимо было предпринять попытку себя спасти. В этот момент мимо проходила Анна, которую Дженсен заметил впервые за последние полгода, не как партнера по сцене, а как возможного партнера в жизни. Ему было страшно стыдно, обидно, горько, но он должен был предпринять хоть что-то, чтобы Миша хоть немного вышел из его головы. Вдруг его способностью излечивать обладает кто-нибудь еще.       Они избегали друг друга все оставшееся до фестиваля время. Репетиций, в которых требовалось их взаимодействие друг с другом, не было. Так что они даже взглядом эти полторы недели не пересекались. Отталкивать любовь не так просто, как могло бы показаться. Будто без нее ты стал неполноценным. Не реализуешь себя так, как хотел бы, как мог бы. Будто часть тебя, одна из самых важных, без которых организм отказывается функционировать, отделилась от тебя и ходит рядом, насмехаясь над твоей слабостью и беспомощностью, над твоими, не заживающими и постоянно ноющими ранами. Как жаль, что вокруг все люди кроме тебя ходят полноценные, и ты не можешь заполнить пустоту ими. Тебе необходима твоя собственная вырванная часть.       Анна не только не того размера, но еще и формы, цвета, консистенции… Дженсен отчаянно пытался уместить ее, но это было и болезненно, и противно. Если тебе даже и удастся вместо сердца установить селезенку, подключить ее к всей системе кровообращения, организм все равно не станет функционировать, как должно. Вот и Эклз начинает это понимать.

***

      Джаред весь на нервах. Уже сто лет его никто не видел таким взволнованным и воодушевленным. С вечера он с декораторами проверил устройство сцены, а после почти всю ночь не давал звукооператору и осветителю уйти спать, потому как все должно было быть так, как он себе представил это в голове. Все должно быть идеально. Чарли (со своими людьми) полночи гладила костюмы и раскладывала косметические принадлежности так, чтобы во время представления все лежало там, где она найдет в считанные секунды. На своих местах.       Артисты же задолбались сталкиваться за кулисами с незнакомцами-конкурентами (актерами других театров), которые то и дело носились туда-сюда, натыкаясь на всех подряд. Так что наши все стали расходиться, с разрешения Джареда, кто куда. Ричард с Мишей же отправились до отеля пешком, чтобы немного посмотреть город и отдышаться после суеты. Морозный ветер с реки наполнил легкие, от чего, действительно, стало чуть легче. — Волнуешься перед завтрашним днем? — Ричард выдохнул немного пара из себя и засунул голову в толстовку, как страус в мультиках сует голову в песок. — Ммм? — Миша на мгновение выпал из своих размышлений, чтобы напрячься. Он как раз думал о том, что завтра ему придется вновь влюбленно смотреть на Эклза, говорить с ним. Почему-то сейчас это представлялось слишком трудным. Практически невыполнимым. — Ну, завтра твой первый крупный фестиваль. Ты еще и в ведущей роли. Это круто. — А… Ну есть немного волнения, да, — они прошли еще квартал прежде, чем Ричард заговорил снова. — В последнее время ты сам не свой. Давай я угощу тебя чем-нибудь вкусненьким, — он махнул рукой в сторону кафешек, которые, видимо, его и натолкнули на эту идею. — Спасибо, но не думаю, что еда поможет. Она не те пустоты заполняет, какие я бы хотел заполнить. Так что пойдем в отель. Нужно поспать перед завтрашним представлением, как следует. Текст повторить. — Как скажешь, — Рич безразлично пожал плечами в знак того, что ему все равно, но на деле он был взволнован. Миша изменился. И это ему не шло. Болезненный цвет лица, стеклянный взгляд и избегание контакта с людьми кому угодно будут не к лицу, но обычно улыбчивому Мише… — Что тебя гложет? — Я не уверен, что хочу это обсуждать. — Тогда я озвучу свои догадки, а ты просто кивнешь. Ладно? — он бросил взгляд на собеседника, ожидая реакции. — Ты сказал, что лихорадка овладела тобой, но ты привыкнешь к боли. К боли ты привыкнуть не сумел. Я прав? — ему в ответ кивнули так, что этого можно было бы и не заметить. — Что ты собираешься дальше с этим делать? Игнорировать и чахнуть? - ему кивнули? - Попробуй сказать ему. В любом случае мгновенная смерть лучше… — Ты прав. Спасибо. Давай обсудим что-нибудь другое, - это скорее была попытка прервать, но, вернувшись в номер и вспомнив непрошеный совет, Миша признал правоту Рича. Сейчас он медленно загибается, но, если он попробует поговорить с Дженсеном, у него будет хотя бы шанс на спасение. А если разговор закончится неудачно, то страдания прекратятся быстро. Не обязательно физической смертью, но душа будет выжжена окончательно, а стало быть и боль испытывать будет уже нечем. От осознания этого стало вдруг так просто. Иногда человеку необходимо просто смириться, быть готовым к неудачному исходу, чтобы решиться на какое-то действие. После спектакля (до будет некогда) он обязательно поговорит с Дженсеном. А там будь, что будет.

***

      Зал был гораздо больше, чем в их театре, а потому и народу, казалось, непривычно много. Толпы людей толкались сначала в коридорах, потом у гардероба, потом у буфета… При входе в зрительный зал. Джаред все больше волновался. Миша тоже. Но Миша предвкушал спектакль. Он так давно не видел Дженсена, не разговаривал с ним. Теперь эти недели казались еще более долгими и мучительными. Грим был почти готов, поэтому парень сверлил глазами свой костюм, который приготовили заранее на видном месте.       Он впервые с таким трепетом надевал на себя Леонарда. С таким удовольствием ожидал, когда сможет увидеть презрение в глазах Дастина. Дженсен - не Дастин. Презрение не относится к Мише. Он это понимает, чувствует.       Народ стал рассаживаться по местам. Кто-то обсуждал спектакли прошлых дней фестиваля, кто-то будущие, но почти все теребили в руках брошюры. Да, это мероприятие обещает быть легендарным.       Джаред пробежался везде, где только мог пролезть, поговорил со всеми, с кем только мог, но он хотел убедиться, что все в порядке. Он дал буквально пару напутствий, кивнул парням и убежал в сторону будки свето- и звуко- операторов. Все задержали дыхание. Свет стал гаснуть.       Всю первую часть спектакля Мишу разрывало от того, что Леонард почти всегда обращается не к Дастину, а к сторонним наблюдателям. Он жаждал видеть ненависть в глазах Дженсена, но лишь бы видеть его глаза. Миша столько говорил о любви к Дастину всю первую часть, но ни слова не сказал самому Дастину. Это калечило, разрывало изнутри, все эти несказанные слова, все эти спрятанные взгляды. Он не дождется второй части. Не дождется.       В момент, когда Дастин говорит: «Ты не был никогда влюблен, а потому ты не способен оценить моих порывов!», долгожданное презрение не только промелькнуло во взгляде Дастина, но и вышло наружу движениями и интонацией. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Миша засомневался. Волнение вновь захлестнуло его. А вдруг он ошибся? Вдруг это был и Дженсен тоже?       Последняя сцена перед антрактом. Леонард ни разу не был в таких сомнениях во время этой сцены, столь напуган. Это было ново для Джареда, поэтому он был слегка раздражен, что с ним этого новшества заранее не обсудили, но вместе с тем, он просто должен был признать, что это смотрелось уместно в данный момент и неплохо вписывалось в образ персонажа, так что он позволил себе просто наблюдать и местами даже наслаждаться своим детищем. — …Я б умолял о смерти, чтобы прекратить сомнения, терзания и страхи, Но я уверен, что и любовь, и боль продолжат сосуществовать и в моем прахе.       На сцене стало чуть светлее, что позволило Леонарду повернутся к «другу» и даже сделать несколько шатких шагов в его сторону. — Ну так и быть, — сказал он чуть громче и дрожащим голосом, ведь каждая секунда и реплика приближала антракт. — Я совершу с тобой эту аферу, унижающую наивностью, дабы отдать дань тому простому званию, что люди разбрасывают направо и налево, ожидая от других отдачи. Ты назвал меня однажды своим другом. Я покажу тебе, кто я на самом деле, — последняя фраза никогда не звучала, как угроза, из уст Леонарда. Слова располагали, но каждый раз это было неуверенное утверждение. Как и теперь.       Последняя реплика этой сцены была произнесена Леонардом вновь самому себе, но в этот раз это выглядело, как попытка убедить самого себя во лжи, а не истина: «Я презирал бы самого себя за глупости подобные, не будь я так счастлив. Лучше наивное блаженство, чем осмысленные неудачи».       Леонард замер, оттягивая момент превращения обратно в Мишу, что почему-то было в этот раз трудновыполнимо. Рампы медленно затухли, занавес еще более медленно опускался. В это время замершие друг напротив друга Миша и Дженсен смотрели вглубь друг друга и самих себя. В зале включили свет. Антракт начался. Эклз скрылся, не обернувшись.       Дженсен был перегримирован за считанные минуты, а потому куда-то удалился вновь. Чарли справилась на ура: Миша тоже быстро был готов к выходу на сцену, но стремился и опаздывал он совсем не туда.       Дженсен проходил по коридору мимо костюмерных, когда Анна его подозвала к себе и пригласила зайти внутрь. «Почему бы и нет? Время еще есть, а идти некуда», — подумал Эклз и принял приглашение. Ему всегда было интересно, как обустроена женская костюмерная. Он представлял валяющиеся везде лифчики, трусики, что-нибудь еще, но был разочарован, войдя в помещение. Трусиков не было. Один огромный лифон свисал с вешалки у шкафа. А париков и косметики в мужской костюмерной примерно столько же, Миша же постоянно играл развратных девок или еще кого. Зачем он опять о нем думает? — Хочешь чай? — Нет, спасибо. Только воды, — он взял бутылку с минералкой, открутил крышку и небольшими глотками, то и дело прерываясь на осмотр комнаты, стал пить. — Возьму отпуск после фестиваля. Устал я что-то… — сел он на кресло и головой упал на спинку, расслабляя шею. — Все мы устали. Гастроли и фестивали всегда выматывают, а тут практически друг за другом вышло и то, и другое. Полтеатра в отпуск запросится. Джаред рассердится. — Ну и ладно. Мы заслужили отдых. Просто полежать и ни о чем не думать. Может, съездить куда-нибудь к морю или в Европу, — мечтательно произнес парень, прежде чем сделать еще пару глотков, закрутить крышку и поставить бутылку на пол рядом с креслом. — Да уж… — девушка подходила ближе. — Мы могли бы вместе куда-нибудь съездить… — В каком смысле? — Дженсен не понимал намеков никогда. — Да ладно тебе! Ты — привлекательный мужчина, я — симпатичная девушка. Мы давно друг друга знаем. Мы могли бы попробовать стать ближе, — она за время этой фразы, как хищник, подкралась к Дженсу и села на него сверху, как он сам садился на едва проснувшегося Мишу две недели назад. Раньше ему бы понравилось такое внимание девушки, тем более, что да, Анна была права, она красивая. Умна, добра, живет театром, как и он. Но, невольно вспомнив Мишу, Дженсен испытал смесь чувств, которые ему не хотелось испытывать, а потому, когда Анна попыталась его поцеловать, он ответил на поцелуй. Лишь бы отвлечься от Миши. Лишь бы не думать о нем.       Обежав закулисье за пару минут, Миша остановился в коридоре, уставившись на приоткрытую дверь на другом его конце. Это была женская костюмерная. Это не единственное место, где мог бы быть Дженсен, но отчего-то предчувствие говорило, что он там. Те несколько мгновений, когда только ударился, но еще не почувствовал боль. Ты знаешь, что уже ничего не исправить, а боль будет только нарастать, а потому, пытаешься уловить эти миллисекунды, когда тело еще не заметило раны. Миша не успел их уловить.       Медленно двигаясь к двери, он думал о том, как бы ему хотелось, чтобы прямо сейчас на него напал бы какой-нибудь псих с ножом и не позволил бы ему дойти до цели. Чтобы начался пожар, тогда бы он просто сел на этом самом месте и задохнулся, сгорел. Чтобы началось землетрясение и здание рухнуло бы прямо на него. Все это одновременно было бы лучшим концом для него, чем лицезрение того, что находится там в комнате, чем самоистязания, чем подобие жизни.       Он молился всего пару раз за всю жизнь. Чаще всего, от незнания того, о чем ему стоит говорить в таких ситуациях, он читал стихотворения-молитвы чужого авторства или отрывки из спектакльных молитв. Но теперь он умолял все возможные и невозможные, существующие и несуществующие, названные и безымянные, всемогущие и всеведущие силы не позволить ему дойти до двери. Дойдя же, он прерывисто выдохнул и, медленно подняв руку, задержав ее в воздухе на время, беззвучно толкнул приоткрытую дверь.       Дженсен сидел на кресле, робко блуждая руками по телу Анны, сидящей на его коленях. Они целовались. Руки девушки гладили затылок Эклза, его челюсть, подбородок, шею, плечи… Почему Миша продолжал стоять и смотреть на это? Кто его знает? Может, энергия резко покинула его и тело перестало слушаться; может, ему было некуда пойти, потому что единственное, ради чего он просыпался по утрам, превратилось в груду хлама и пыли прямо у него на глазах; может, он надеялся, что ледяная боль, сковавшая все его внутренности, усилится и убьет его. Он не дышал все это время, так что, скорее всего, именно последний вариант является верным.       Дженсен прервал поцелуй и собирался что-то сказать, но взгляд девушки вдруг устремился к дверному проему, поэтому он повторил ее движение, повернув голову. Он видел лишь плечо и часть порванной одежды, скрывающиеся за стеной, но он тут же соскочил со своего места, не обращая внимания на возмущения и вопросы Анны, и рванул в коридор. Миши там уже не было, но мимо проходила Чарли, которая, матерясь через слово, дала понять Эклзу, что тот повредил себе грим. Она затащила его в гримерку и старалась как можно быстрее все исправить. Антракт скоро заканчивается.