Кружево

Не знает, сколько времени провалялся на грани бессознательности. Действительность то проявлялась, то вновь пропадала. Темнота чередовалась с ощущением дикого жара, сиплого дыхания и размытыми картинками. В те редкие моменты, когда к нему возвращалось сознание, он ощущал себя распятым на кресте грешником, которого сжигают заживо. И непонятно, что приносило больше боли: языки пламени огромного костра или клубы тяжелого черного дыма. Иногда, правда, становилось легче. На лоб успокаивающе ложилось нечто холодное, дававшее воспаленному разуму недолгий отдых, а губы обдавало прохладой, после чего рот наполнялся живительной влагой, которая на время остужала раскаленные до предела внутренности. Хотя и это Чуя тоже помнит очень плохо. *** Просыпаться не хотелось. Совсем. Тело было как будто из свинца. Даже веки — и те было не поднять. Ощущение такое, будто сверху каменной плитой придави… А. Это уже было. Значит, как будто он сразу почувствовал на себе тяжесть всей воздушной массы атмосферы, потому что даже легкие наполнялись кислородом с трудом. Вот это его потрепало. Однако теперь, когда он пришел в какое-никакое, но все же сознание, то, собирая обрывки воспоминаний в кучку, стал задаваться вопросом: а от чего у него все болит — от полученных травм или от полученного лечения? Потому что, насколько он помнил файл докторши детективного агентства, нежными методами лечения она не особо отличалась. Чуя нервно дернул уголком губ. Да как он вообще… Вот эта мысль заставила его чуть ли с кровати не подскочить. Да как он вообще в детективном агентстве оказался?! Да ладно… Неужто скумбрия мумифицированная ему тогда не привиделась?! Как этот суицидник недобитый его вообще нашел?! Как он понял, что мафиози влип?! Как добрался туда раньше Портовых?! Как?! …Зачем…? Что-то внутри предательски задрожало, когда Чуя подумал о Дазае, который вытащил его из-под земли — в буквальном смысле! -, о Дазае, который, скорее всего, нес его на себе, о Дазае, который вошел в здание ВДА с одним из главных врагов на руках, о Дазае, который… Так, стоп! Всё! Хватит! Только вот таких вот мыслей ему сейчас для полного счастья не хватало! Положение и без этого хуже некуда! …Где-то сбоку бесшумно открылась дверь. Открылась-то бесшумно, вот только Чуя уловил мимолетное движение воздуха, а потому понял, что кто-то вошел. Прохладная рука легла ему на лоб. Где-то сверху послышался короткий облегченный выдох. После где-то сбоку что-то поставили, видимо, на тумбочку. На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина. После чего Чуе прямо в губы выдохнули: — Может, хватит уже жмуриком притворяться? Давай, открывай глаза, пока я не надругался над бессознательным телом. Тут уж выбора не оставалось. А посему, скорчив максимально беспристрастную раздраженную гримаску, Чуя уверенно распахнул глаза. И встретился с шоколадно-медовым взглядом. Всю уверенность как ветром сдуло. И неясно, почему: потому что обладатель пленяющего взора спас ему жизнь или потому что чужие глаза находились в каких-то миллиметрах от его собственных. Чуя даже дыхание задержал. Неосознанно. И тут же почувствовал чужое на своих щеках, носу, губах. Дазай еще какое-то время пристально изучал бывшего напарника, после чего отстранился и выдохнул: — Ну наконец-то. — Где я? — попытавшись сесть в кровати, пропыхтел мафиози. — У меня дома. — односложно ответил Дазай, после чего в губы рыжеволосого уткнулась ложечка с чем-то горячим. Накахара по уже выработанной привычке открыл рот и послушно проглотил, толком даже не почувствовав вкуса. — Эй, придурочный, — когда непонятная жижа у суицидника в тарелке закончилась. — ты как вообще меня нашел? Дазай лишь улыбнулся. — Секрет. — Имбецил, я серьезно. — оскалился рыжеволосый. — Та-ак, а теперь выпей таблеточку. — полностью проигнорировав бывшего напарника, спокойно-монотонно протянул детектив. — Если в Мафии произошла утечка информации, я должен знать, кто был источником. — медленно закипал мафиози. — И ты расскажешь мне! — Вот, держи водичку, чтобы запить. — продолжал в своей манере суицидник. — Эй, Дазай! Ты меня слышишь вообще?! — Тише, тише. Нам только-только удалось температуру сбить. Не хватало еще, чтоб ты себе снова жар заработал. И так неделю в горячке провалялся. — Что?! Сколько?! — Сегодня будет седьмой день. — Да ты хоть представляешь себе, во что мы вляпались, гребаный мудозвон?! — Не волнуйся. Я позвонил боссу и сказал, что ты в безопасности под постоянным наблюдением врачей. — Ты сделал ЧТО??!! — А теперь давай пить таблеточку. — Да не буду я ничего пить! — почти завизжал мафиози. Взгляд Дазая потемнел. — Чуя, — медленно, нараспев, позвал низкий вибрирующий голос. — Ты забыл, где находишься? — Ничего я, блять, не забывал! — у рыжика окончательно отказали тормоза. — А вот тебя, похоже, грузовик сбил, вот всю память и отшибло нахер! Вместе с последними мозгами! Дазай лишь вздохнул. — Я предупреждал. Обе руки мафиози внезапно оказались в почти болезненном положении у него за спиной. Второй рукой Дазай подхватил стакан с водой и, сделав, вроде, пару глотков, резко дернул Чую за волосы на затылке. Мафиози чуть не вскрикнул: это было неожиданно и очень неприятно, даже больно. В следующее мгновение его рот уже насиловали поцелуем. И в этот раз Дазай не церемонился с ним: в первую секунду мафиози показалось, что его сейчас съедят. В следующую чужой язык уже хозяйничал у него во рту. Дальше чужие губы плотно прижались к его, и горячую ротовую полость обдало прохладной водой. Дазай не давал вырваться, пока Чуя не проглотил всю воду, но даже потом не отстранился. Просто выдохнул в губы: — Не сопротивляйся и пей. После чего вновь приложился к прозрачному стакану, а потом припал к губам мафиози. Чуя недовольно сощурился, но все же закрыл глаза — так будет легче потом перед совестью отчитываться — и послушно разжал челюсти. Где-то на четвертом заходе Чуя перестал понимать, кто из них двоих зачинщик: Дазай пристает до кислородного голодания или Накахара тянется к губам детектива. Дальше — больше: с каждым разом мафиози все дольше целует бывшего партнера не потому, что таблеточку запить надо, а потому что отрываться от мягких влажных губ суицидника не хочется. Когда вода в стакане заканчивается, приходится ненадолго прерваться, потому что лично мафиози уже ведет до черных точек перед глазами. — Что-то ты пристрастился к… такому способу снабжать мой организм жидкостью. — в перерывах между вдохами и выдохами хрипло усмехается Чуя. — Я-то?! Да просто ты, пока в горячке валялся, никак по-другому воду пить не хотел! Вот я и набил руку. Точнее рот. — самодовольно сверкнул белозубым оскалом суицидник. Накахара тут же скривил гримасу ярости, однако пылающую краснь лица спрятать так и не смог. У-у-у, черт! Чертова скумбрия! Да чтоб тебя! У Дазая же на лице проступило какое-то серьезное, решительное выражение. А потому он забрался дальше на кровать и, скинув обувь, подогнул одну ногу под себя. — Эй, Чуя. — позвал он каким-то странным голосом. — Чего тебе, скумбрия? — Ты… — потемневший взгляд медленно перешел с собственных рук на синие глаза. Было ощущение, что Дазай видел его насквозь. — Спишь с кем-то? Чуя чуть воздухом не подавился. — Откуда нахуй такие дикие предположения?! Дазай лишь прищурился. Глаза сделались еще темнее и теперь казались почти черными, с яркой шальной искрой, сияющей в глубине — отражением теплых закатных лучей. — Тогда… Чую резко повалили на кровать, прижав руки к мягкому матрацу над его головой. Мафиози среагировал мгновенно, четко прописав коленом в бок вконец охамевшему бывшему напарнику. Но тот только поморщился, как от кислого лимона, сильнее придавив тушку под собой своим же телом. Вторая рука суицидника легла на часто вздымающуюся грудь не прекращающего фырчать Накахару и медленно поползла вниз. Чуя еще пару раз попытался сбросить с себя распускающего явно лишние конечности детектива, однако попытки были приостановлены на корню. Поняв, что скинуть инородное тело с себя не выйдет, Накахара поднял возмущенные глаза, в которых сверкали молнии и пенился океан, на Дазая. И натолкнулся на изучающий взгляд темных глаз. Чужая рука тем временем добралась до талии и медленно поползла дальше, под одеяло. И чем ниже опускалась рука детектива, тем шире становились синие блюдца, тем отчаяннее становился взгляд. — Осаму, нет…! — испуганно выдохнул Чуя, когда рука остановилась на бедре. Дазай лишь прищурил взгляд темных, почти матовых глаз с одной-единственной шальной искоркой. Рука на бедре мафиози бесцеремонно задрала футболку и легла на раскаленную кожу, после чего несколько пальцев подцепили часть нижнего белья — лоскут черного кружева. — Тогда откуда это? — тихо спросил бывший Глава Исполнительного Комитета. Чуя задержал дыхание. Сейчас, смотря в глаза Дазаю, он понятия не имел, как это объяснить. Да как такое вообще можно объяснить? И можно ли вообще…? — Что… что ты хочешь от меня услышать? — дрогнувшим голосом спросил мафиози. Он не хотел, чтобы бывший напарник узнал! Да дьявол с ним, что узнал, но… не так…! Он не хотел, чтобы Дазай узнал об этом вот так! Только не так! — Правду. — через небольшую паузу спокойно раздалось сверху. Чуя зажмурился и отвернулся, насколько это было возможно. С чего вообще начинать эту историю?! Дазай, тут такое дело: я пристрастился к сексуальному белью, дальше захотел, чтобы ты, трахнув меня в женских тряпках, сказал, что тебе понравилось, а потом признался бы мне в вечной любви. Так, что ли?! Потому что если нет, то он понятия не имеет, как еще об этом рассказать! Сверху послышался смешок. Чуя тут же вскинул голову и увидел, как Дазай улыбается. — Ты слишком громко думаешь, крошка Чу-Чу. — прыснул детектив. — Чего ты ржешь, кобелина бинтованная?! — тут же вскипел мафиози. — Я тут пытаюсь слова подобрать, чтобы объяснить тебе, скумбрия гребанная, что я ненормальный и хочу, чтобы меня поимели в женском тряпье, а ты ржешь! — смотря этому уроду прямо в глаза, на одном дыхании гневным рыком выпалил Чуя. И тут же превратился в помидорку. Дазай лишь шире улыбнулся, так, что его улыбка стала смахивать на улыбку Чеширского кота. — А кто тогда я? — на грани слышимости раздалось сверху. Чуя снова поднимает взгляд, на этот раз уже недоуменный, и уже было раскрывает рот в попытке что-то спросить, но рука, лежащая на его бедре, снова ползет в верх и в считанные секунды оказывается на его груди, принимаясь нежно тереть сосок. Вторая рука суицидника, тем временем, отпускает руки мафиози и ложится ладонью у самого виска. Тело сверху давит сильнее, заставляя прогнуться, позволяя лечь на себя больше. Пока Чуя воюет с местами костлявой тушей детектива, тот медленно склоняется к лицу рыжеволосого, и мафиози крупно вздрагивает, когда низко вибрирующий шепот касается его губ: — Кто я, если хотел иметь тебя раком прямо на столе босса в его кабинете? Кто я, если хотел тебя всего — от кончиков волос до ногтей на пальцах ног — в свое единоличное пользование? М-м-м? Как это называется? С каждым дазаевским словом Чуя краснел все больше и больше. Омут темных глаз затягивал. — Осаму, если ты сейчас пошутил, то это очень плохая шутка. — дрожащим голосом пискнул мафиози. Дазай лишь упал головой, судорожно выдыхая куда-то в шею Чуе, посылая тем самым табун мурашек вдоль позвоночника рыжеволосого. — Д… Дазай? — осторожно, почему-то в раз севшим голосом позвал мафиози. Дазай поднял голову, и их взгляды встретились вновь. Вот только на этот раз Чую обожгло. Его обдало таким жаром, что все внутри тут же сладко задрожало, а где-то внизу живота стало нарастать жгучее напряжение вперемешку с предвкушением и страхом. — Ты представляешь, как выглядишь сейчас? — хрипло спросил Дазай. — Разметавшиеся огненные волосы, алая полоса через все лицо, полуоткрытые влажные припухшие губы, блестящие синие глазки. И это ожидание в них… — Осаму медленно обвел губы Чуи по контуру. — Скажи, Чуя, чего ты ожидаешь? На что так сильно надеешься? Чуя лишь поджал губу. Нет. Он не скажет. Ни за что. Ему не хочется, чтобы мечта всех его больных фантазий трахнула его только потому, что он попросил. Хотя… На что он сейчас надеялся? На взаимность? Пф. На вряд ли Осаму Дазаю известны такие чувства, как привязанность и любовь. — Сказал же, ты слишком громко думаешь. — недовольно-нетерпеливо цыкнули сверху, после чего его резко дернули за подборок и в который раз за сегодняшний вечер поцеловали. Но этот поцелуй отличался от того, что было раньше. Дазай целовал его нежно и ласково, как если бы это был Накахарин первый раз. Он долго игрался с губами мафиози, будто пробуя на вкус, запоминая на ощупь каждую впадинку, каждую трещинку. Потом, довольно облизнувшись, скользнул своим языком в рот мафиози. Чуя выгнулся под детективом и беспомощно мыкнул в откровенный, распаляющий поцелуй. А Дазай, оказывается, умел не только насиловать рот, но и целоваться. По-настоящему. Целоваться так, чтобы доводить партнера до исступления, так, чтобы воздух из легких выбивало от того, насколько это хорошо. Нехотя оторвавшись от губ мафиози, Дазай обнял рукой щеку напарника и заглянул ему в глаза. У того во внешних уголках блестели слезки, а взгляд был затянут мутной поволокой. Чуя хрипел, дышал через раз и никак не мог сфокусироваться на своем мучителе. — Чтоб… тебя… скумбрия… — на выдохе все же произнес он. — Ты действительно думаешь, что я сейчас просто играюсь? — ровно спросили темные глаза. — Тогда… почему…? Дазай опять сокрушенно выдохнул. После чего схватил упрямого твердолобого партнера за нижнюю челюсть и подбородок и, вздернув на себя, касаясь губами губ, выдыхая прямо Чуе в рот, пророкотал: — Хочешь, чтобы я сказал это вслух? Хорошо. Я не такая крошка-стесняшка, как некоторые. Дазай хищно облизнулся и сверкнул глазами. Так, что Чуя под ним крупно вздрогнул. — Я хочу тебя. Ты возбуждаешь до дрожи. Каждое твое движение, каждое слово и касание — словно огненными языками по коже и электричеством внутри. Чуя почувствовал, как загорелась шея. Дазай лишь усмехнулся. — Ну что, теперь доволен? — Но… — сглотнув подступившую слюну, испуганно прошептал Чуя. — Я не женщина. Дазай взял его лицо в обе руки, приподнял и осторожно коснулся губами чужих губ, задержавшись так на несколько мгновений. После чего отстранился и, откинув рыжие пряди со раскрасневшегося лица, прижался губами к горячему лбу. — Я знаю. Ты Чуя. В глазах почему-то защипало, а сам Чуя вдруг стал истерично хихикать. И непонятно, почему: потому что понял, насколько жалкими и бесполезными все это время были его самокопания, или потому что внезапно осознал, что Дазай, также, как и он сам, не в состоянии произнести те самые три слова. Они просто не хотят выговариваться, как бы Чуя ни старался. И подозрения по поводу того, что у Дазая, кажись, такие же проблемы, только что подтвердились в полном объеме. — И что нам теперь делать? — поднял голову на суицидника Накахара. Детектив посмотрел на него, как на идиота, после чего с совершенно каменным лицом бесцеремонно сдернул с лежащей под ним тушки футболку. — Эй, ты что делаешь, чертова скумбрия?! — взвизгнул Чуя. — Что я делаю? — у Дазая на лице появилась очень нехорошая улыбочка. — Собираюсь трахнуть тебя, что ж еще. Мафиози сипло выдохнул оставшийся воздух. Дышать не получалось: легкие, как и все внутри, горели. — Но-но-но-но… — Что? — нетерпеливо вскинул голову мумифицированный. — У меня же только вчера жар спал, нет? — перепугано залепетал рыжик. — Расслабься. Жар у тебя был не потому, что ты болел, а потому что организм долго восстанавливался. И, так как теперь ты в порядке, — и Чую вновь одарили плотоядным взглядом. — я могу не сдерживаться. Последний возмущенно-испуганный писк мафиози потонул в поцелуе. А когда Дазай отстранился, Чуя, задыхающийся, горящий всем существом, вдруг понял, что ему плевать. На все плевать: и на то, что скажут другие, и на собственные обязанности, и на эти свои страхи про первый раз, про боль. На все. Потому что прямо над ним завис с горящими в вечерних сумерках глазами Осаму Дазай, который хочет его, и хочет уже очень давно. Так что да. Плевать. А потому рыжему мафиози остается только расслабиться и, обняв детектива за шею, зарывшись пальчиками в мягкие, пушистые патлы, пустить его к своему телу. Дазай одной рукой уже снял с себя жилет и рубашку, второй же не прекращал шарить по разгоряченному телу. Губы с наслаждением впились в вибрирующее горло — дьявол, какой же Чуя вкусный. Еще. Еще. Ему мало. Чуя запрокидывает голову и стонет в голос, не успевая зажать рот рукой, когда Дазай всасывает и прикусывает горошину сосочка. Мир для мафиози плывет, он уже не различает ни своего голоса, ни слов Дазая, а вся картинка смазалась. Есть только ощущения: горячий язык чертит узоры на его груди, ключицах, животе, чужие губы до стона, до сладкого содрогания впиваются в шею, в чувственную ямочку над ключицами, зубы то тут то там входят в нежную кожу — и это как электричеством по телу! Невероятно хорошо, сладко, страстно, и у Чуи уже почти отключается разум… Волна холодного воздуха обдает разгоряченную кожу, и Чуя тут же невольно прогибается в спине и чуть обиженно скулит, обделенный жаром чужого тела, чувствуя мурашки, пробежавшие вниз к позвоночнику. Накахара приподнимает затуманенные удовольствием глаза и видит его. Он сидит у него между ног, почти на бедрах. Без рубашки, с гранеными мышцами, перекатывающимися под съехавшими бинтами, встрепанными волосами, руками, держащими Чую за талию, и голодными горящими глазами. Он был похож на зверя. А потому, когда он начал медленно наклоняться к его лицу, мафиози восторженно и немного испуганно затаил дыхание: ему казалось, что зверь, распявший его на кровати, сейчас его съест. Но Дазай лишь горячо выдохнул Чуе в губы, после чего прикусил ушко и прошептал вибрирующим голосом: — Перевернись на живот. Внутри Накахары что-то сделало кульбит в воздухе, и Чуя судорожно вздохнул, потому что узел в низу живота стал больше, тяжелее, раскалился добела, натянулся, словно струна. Медленно, боясь резким движением разрушить эту эфемерную нить связи, что протянулась между ними, Чуя повернулся и лег на грудь. Дазай же, не особо церемонясь, схватил партнера за бедра и притянул ближе к себе. Чуя только пискнул, когда чужая ладонь властно придавила готовые подняться лопатки и, плавно скользнув на ягодицу, вздернула задницу выше. У детектива при виде покорного, открытого, искреннего Чуи, который сам повернулся к нему филейкой, чуть не отказали тормоза. Притянув эту аппетитную попку ближе, Дазай не отказал себе в удовольствии помять упругие половинки в руках и предупреждающе шлепнуть, когда это рыжее чудо захотело отстраниться. Такие красивые, идеально ложатся в его ладони. А если…? Чуя почувствовал, как с него рывком содрали кружево, после чего горячее дыхание обожгло нежную кожу. В следующую секунду Чую вскрикнул и выгнулся в спине, однако широкая ладонь придавила его обратно к постели. Он спит? Или у него галлюцинации? Потому что что-то горячее и влажное стало только что вылизывать и посасывать его дырочку. Изо рта вырвался судорожный полустон. Не может быть! Дазай… Дазай там что, рехнулся?! — Осаму, нет…! Стой! — вырвались из мафиози приглушенные мольбы. — М-м-м. Позови меня по имени, Чуя. — раскаленный шепот коснулся нежного розовенького колечка мышц. — Ну же. Позови меня по имени. И Чуя в который раз за сегодня поддается, расслабляется и стонет в голос: — О… Осаму! Дазай же окончательно звереет и вновь припадает к нежной коже. Сквозь пелену желания проскальзывает мысль, что Чуя вкусный везде, и язык сам собой толкается дальше. Хочется больше, дальше, жарче, а теплые стеночки продолжают судорожно сокращаться. Детектив отстраняется, чтобы перевести дух и полюбоваться на розовенькое отверстие. Однако дрожащие бедра тут же подаются следом, и Дазай понимает, что в штанах уже больно. Он снова прикладывается к такой желанной и желающей дырочке языком. Потом добавляются пальцы. Суицидник самозабвенно вылизывает Чую изнутри, помогая растягивать стеночки одной рукой, пока вторая медленно ползет по бедру и сжимается на чужом члене. Ох, сколько смазки натекло…! Дазай ухмыляется. Чуя может говорить что угодно, но тело у него такое честное, такое искреннее. Да он готов кончить от одного римминга! Но он не может позволить этому рыжику делать все, что вздумается. А потому Чуя дергается и разочарованно стонет, когда чужая ладонь сжимается на его члене, не позволяя кончить. Он был на грани! И нет, ему совершенно не стыдно перед собственной совестью за то, что он практически спустил от чужого языка в собственной заднице. То, что Дазай вытворяет с его телом — охуительно. И это только язык. А что будет, когда он… М-м-м. От представленного нутро задрожало и сладко-пресладко сжалось, а мафиози прикусил губу, чтобы заглушить особо пошлый стон. Чуя никогда не пожалеет, что сегодня поддался. Попка, в которую Дазай уткнулся носом, крупно вздрагивает, и дрожащие бедра начинают медленно подаваться навстречу его рту. Дазай последний раз глубоко всасывает чувственное колечко в рот и под крик своего теперь уже любовника еще раз облизывает дырочку. На прощание. Недолгое. Чуя в прострации от действий бинтованного суицидника. Тело дрожит, не слушается, ноги уже давно обмякли, и если бы не руки скумбрии, держащие его за бедра — он бы уже давно растекся по постели лужицей. Детектив, все также поддерживая партнера за талию, наклонился вперед, лег грудью на разгоряченную мокрую спину. Нежно куснул ушко, вылизал его до тихого стона, после чего впился зубами в чужой затылок почти до выступивших красных бусин. Чуя под ним вздрогнул всем телом и не смог сдержать протяжного стона. — Будет больно. — осторожно, но твердо прошептал ему в ухо детектив. Чуя лишь коротко кивнул. — А… — В этой позе не так сильно. — Но я… Голос Накахары дрожал то ли от смущения, то ли от страха. — Я хочу видеть твое лицо. — наконец произнес он, и детектив увидел, как стремительно покраснели ушки и затылок. Ладони Дазая сжались на худых бедрах до синюшных отметин. Эти же руки дернули его ближе к разгоряченному телу, после чего одна из них стремительно поползла вверх по телу. Задев истекающий член, очертив впадину пупка, до вскрика сжав нежный сосочек, она, наконец, схватила подбородок и резко развернула рыжую головушку в сторону. Горячие влажные губы властно накрыли его. Его целовали голодно, страстно, так, будто он самое прекрасное, самое желанное существо во всем мире. И Чуя отдался в этот поцелуй со всей страстью, на какую был способен. А потом, не разрывая поцелуй, Дазай плавно, но непреклонно толкнулся внутрь. Чуя болезненно замычал в поцелуй, попытался отстраниться, испуганным кроликом забился под ним. Однако Дазай не отпустил: он лишь сильнее сжал подбородок одной рукой, прижимая дрожащее тельце к себе второй, после чего углубил поцелуй и уверенно толкнулся до конца. У Чуи из глаз искры посыпались. Че-е-ерт, как же больно! Он огромный! Просто разрывает на части! Мафиози побито заскулил, а Дазай принялся выцеловывать ему лоб, скулы, носик — все, до чего мог дотянуться. Рука, подхватившая мафиози под грудь, тоже пришла в движение, начав нежно, настойчиво теребить набухший сосочек. Дазай понял, что Чуя расслабился, когда услышал едва слышный полувздох и тихое «Оса-аму». Однако Чуя никогда не считал себя сделанным из сахара или хрусталя, а потому первый толкнулся навстречу чужим бедрам. И тут же зашипел, как рассерженная кошка. В уголках глаз выступили слезки. — Ну что ты завис, гребаная скумбрия?! — послышался разгневанный всхлип. И Чуя может поклясться, что в тот момент он почувствовал у себя на загривке довольную, сытую улыбку. Первый толчок — и Чуя морщится, потому что боль не ушла до конца. Второй толчок. А на третьем Чую подкидывает в воздух и он стонет в голос. О Господи! Что это?! Почему это так хорошо?! А дальше реальность рассыпается миллиардами осколков, потому что Дазай срывается на бешеный темп, и Чуя уже не понимает, что кричит, что голос сорван, также как не понимает, где заканчивается он, а где начинается Осаму. Осаму… Это имя за ночь срывалось с его губ столько раз, что, казалось, набило мозоли, но Чуя все равно продолжает звать это имя, потому что в ту секунду оно — самое прекрасное из всех. Горячий комок у него внутри нарастает и нарастает, пока Дазай не входит особенно глубоко и кусает его за загривок. Чуя выгибается так, что Осаму всерьез опасается за его позвоночник, и закатывает глаза. У него сейчас с неба звезды посыпались. Ему в затылок судорожно выдыхают, после чего внутри разливается чужое тепло, а у Чуи от блаженства разъезжаются ноги, и он лужицей растекается по постели. Дазай же бережно переворачивает его на спину и осторожно разводит ноги. Накахара слабо всхлипывает, когда чувствует, что между ног мокро. Не то, чтобы неприятно, вовсе нет, просто… Чуя стыдливо прячет лицо в подушке. Просто пока внутри было тепло, у Чуи сохранялось чувство того, что Дазай все еще в нем. У Дазая же блестят глаза. Зря он решил посмотреть на это. Расслабленный, раскрытый, хрипящий Чуя, весь покрытый его метками, с разведенными ножками, из растраханной им дырочки которого медленно вытекает его сперма — неописуемо прекрасное зрелище. И неописуемо соблазнительное. А потому Дазай тут же хватает почти спящего любовника на руки и тащит в ванную — мыть. От греха подальше. Потому что второго захода Чуя может не выдержать. *** Просыпается Чуя, как обычно, в дазаевских объятиях. Только на этот раз, проснувшись, он вполне спокойно тянется к лицу мумифицированного за своим законным утренним поцелуем. И блаженно улыбается в чужие теплые губы, понимая, что готов еще раз пройти весь тот ад моральных терзаний, если в конце ему снова подарят это… чудо недоразумение ходячее. Дазай сонно приоткрывает один глаз и с выражением сытого удава на лице притягивает Чую ближе к себе. — Отпусти, чертова скумбрия. — беззлобно огрызается Накахара. — Мне дышать нечем. Но Дазай и не думает ослаблять объятия: смотреть на то, как не привыкший к ласке и нежности Чуя краснеет всякий раз, стоит детективу позволить себе более интимный тактильный контакт, — одно удовольствие. — Спасибо тебе. — шепчет он на ушко, сравнявшееся по цвету с огненными волосами. — За что? Дазай хитро усмехается и смотрит своими невероятными блестящими глазами в два синих океана. Склоняется и нежно целует. Чуя плывет. Он не хочет, чтобы это утро заканчивалось. — За то, что подарил мне себя. — с каким-то совершенно несвойственным себе счастливым выражением в голосе выдыхает в губы любимого любовника детектив. Накахара пунцовеет и зарывается лицом Дазаю куда-то в шею. Детектив прижимает его к себе крепче. Чуя еще фырчит какое-то время, после чего на его лице появляется странное выражение. — А ты… хорош. — В чем? — не догоняет детектив. — В сексе. — отстраняясь, просто пожимает плечами мафиози. — Хотя, оно и понятно — у тебя же было столько пассий. Дазаю только что как меда в рот налили. Ну надо же. Подумать только. Его Чуя его ревнует! — Ты был первым. — звучит ровный голос. Чуя вскидывает возмущенные глаза — да как он смеет так нагло врать! — однако натыкается на глубокий, искренний, серьезный взгляд карих глаз. — Хорош заливать! — с меньшим энтузиазмом все же шипит мафиози. — Я прекрасно знаю, что ты трахал шлюх с тринадцати! Дазай лишь мотает головой, после чего берет лапку рыжика в свою руку и, забираясь под собственную рубашку, кладет ее на незабинтованную грудь. Туда, где у людей обычно находится сердце. — Здесь. — под медленно краснеющее лицо Чуи вибрирует у губ синеглазого шепот. — Ты был первым здесь. Чуя рвано выдыхает. Нет. Он не верит. Невозможно! — Но как же все те… женщины?! — Они все были похожи на тебя. — Что?! Это чем же та длинноногая крашеная блонди была похожа на меня?! — Она хмыкала и закатывала глаза в точности как ты. — Что насчет той с двумя дурацкими косичками и огромным бюстом?! — То, как она вальяжно сидела, занимая все доступное пространство. А еще у нее был твой наклон головой каждый раз, когда она чего-то не понимала. — А как же та низенькая рыжая… Чуя запнулся, осознав, что покраснел он, похоже, до самых внутренностей, потому что вдруг стало тяжело дышать. А пока он пыхтел, пытаясь что-то сделать со своим лицом, Дазай наклонился и почти невесомо чмокнул его в носик. Чуя тут же поднял голову, за что получил нежный, ласковый французский поцелуй. Лизнув напоследок его нижнюю губу, Дазай отстранился. — Ну что, понял теперь? — выдохнул суицидник, блаженно зарываясь в копну огненных локонов. — Что именно? Сверху хмыкнули. — Что ты идиот, и надо было признаться сразу. — По охуительно тонкому льду ходишь, радость моя. — прорычали ему куда-то в грудь. После чего раздался обреченный вздох, и Чуя пробормотал: — Да понял я. И… я тебя тоже, Осаму.