Кружево

…С тех пор много чего изменилось. Чуя смирился с тем, что Осаму нравится ему в том самом смысле, что он его даже любит не ненавидит так сильно, как говорит об этом вслух и даже показывает поступками; он также смирился с тем, что кружево теперь – неотъемлемая часть его жизни. Как и его самого в принципе. А желание понравиться Дазаю в своей «женской» одежке, как и просто желание Дазая, он запрятал так глубоко, как только смог. Потому что это причиняло боль чему-то глубоко в груди, причем каждый раз, сколько бы он не старался скрыть это от самого себя, резало похлеще ножа, пронзало получше пули. Поэтому лучше было не думать об этом. Просто. Не. Думать. Мафия… тоже изменилась. Акутагава вырос, хотя, в сущности, ребенок всего лишь превратился в подростка. Мори-сан остался таким же холодным, расчетливым, умным, помешанным на маленьких девочках доктором… И он ушел. Осаму Дазай ушел из мафии. Он не верил до самого конца. Ведь уйти из мафии при любом раскладе можно только одним способом - ногами вперед. Хотя… Дазай всегда был таким. На этой мысли Чуя, помнит, горько усмехнулся и прикончил еще один стакан виски. Потому что вина больше не осталось. *** Время текло так медленно, как никогда. Его сделали Исполнителем. Дни сменялись днями. Миссии сменялись миссиями. Он все также верой и правдой служил Портовой Мафии. Как цепной пес. Но в один день он просто больше не смог. Сорвался. Не то, чтобы враг был очень силен; не то, чтобы Мафия несла такие уж большие потери; не то, чтобы это было необходимо, жизненно важно… Хотя нет. Это было очень-очень-очень важно. Просто Чуя не понимал этого до тех пор, пока не произнес заветную фразу, пока его тело не покрылось кроваво-красными рисунками, пока разум не попрощался с реальностью, подарив своему хозяину сладкое забвение в темноте… Очнулся он с дикой болью в голове и во всем теле. Однако, вместо привычной маленькой больничной койки и запаха лекарств и спирта, он обнаружил свою бренную тушку в постели, просторной, с мягоньким покрывалом и большими подушками, которые по ощущению больше напоминали облака. «Все ясно. Я умер.» - привычно – но не без облегчения – вздохнув, подумал тогда мафиози. Однако в следующую же секунду он резко изменил свое мнение. Потому что теперь происходящее больше напоминало ад, причем последний его круг! В комнату, бесшумно открыв дверь, вошел Дазай. Увидев, что незадачливый мафиози-самоубивец очнулся, он, улыбнувшись, подошел ближе и, сев на краешек кровати, мягко спросил: - И как тебя только угораздило? Чуя, видимо, еще не до конца осознавая происходящее, просто механически пожал плечами. Дазай тем временем, видимо, решив свести бывшего напарника с ума окончательно, легко качнул головой и осведомился: - Сможешь поесть? Накахара опять на автомате кивает, и минутой позже, как только Дазай еще раз нежно улыбается, встает и выходит в другую комнату, подскакивает с кровати, хватает пальто и шляпу – благо, они были в этой комнате – и на полной скорости сигает в окно. По улице он бежит в каком-то очень странном состоянии: сердце гулко стучит в ушах, сам мафиози не чувствует ни боли от еще не заживших ран, ни усталости от спринта на дикой скорости на дальние дистанции. Он ощущает себя как парень, который наконец дорвался до постели своей девушки, а утром в дверь нежданно-негаданно постучал отец девчонки, вернувшийся на несколько дней раньше, чтобы порадовать свою принцессу, и ему, как самому настоящему герою-любовнику, пришлось в одних труселях сбегать… допустим, через окно. Но даже при таком неожиданном завершении ночи любви, он все равно чувствует радость, а еще его распирает от смеха, когда перед глазами встает искаженное испугом и удивлением личико девочки, которая судорожно пытается найти выход из ситуации, то заталкивая своего ухажера в шкаф, то запихивая под кровать. Только когда за ним закрылась дверь его собственной квартиры он осознал, что на лице у него – и, видимо, он была там все это время – какая-то глупая, совсем мальчишеская улыбка от уха до уха, сердце стучит как бешеное, а грудь просто распирает от каких-то непонятных, но совершенно невероятных эмоций. Этот восторг сошел на нет уже через пару часов. Когда, лежа на больничной койке в здании Портовых, Чуя, медленно осмысливая ситуацию, постепенно осознавал: это была случайность, единичный случай, такого больше не будет; Дазай был добр к нему, наверно, по старой дружбе-ненависти, которую они друг к другу выражали; боль в груди не утихнет, если не прекратить давать себе ложные надежды; и да, ничего не изменилось – он по-прежнему странный, ненормальный. …Однако что-то все-таки изменилось. Что-то незаметно поменялось где-то в его сознании, поэтому в следующий раз он спустил своего зверя с цепи вовсе не от отчаяния. Он просто… как будто ждал чего-то, хоть чего-нибудь, чего-то такого… наверное, чуда. А потому, вновь очнувшись под теплым пуховым одеялком в чужой постели, он не сказать, что вовсе не удивился, просто… просто как будто что-то, в чем он так отчаянно пытался себя убедить, наконец проявило себя, показало, что оно реально, материально, что оно… с пушистыми темно-каштановыми волосами и теплым взглядом шоколадно-медовых глаз, с почти что нежной улыбкой и живыми, хоть и покрытыми рубцами, руками. Чуя полной грудью вдохнул чужой запах, еще сохранявшийся на постельном белье, после чего медленно открыл глаза. И встретился взглядом с патлатым детективом. Дазай лишь вновь натянул приветливую улыбку и, встав с края кровати, вышел в другую комнату. Чуя же попытался присесть, однако дискомфорт при выполнении сего действия доставила не только режущая боль по всему телу, но и ощущение плотных широких браслетов на запястьях. В следующее мгновение до его ушей донесся металлический звяк. Через секунду он уже глупо хлопал глазками, с удивлением уставившись на кандалы, присобаченные к его рукам с одного конца и к кровати с другого. Перчаток, кстати, на руках не было. Еще через секунду в комнату вошел Осаму. Накахара повернул к нему лицо, на котором все еще сохранялось по-детски изумленное выражение: широко распахнутые глазенки, брови, взлетевшие вверх. Только вот вкупе с намерением, которым искрились эти самые глазенки, выражение лица приобретало несколько иной посыл. «Ты что, бессмертный?» - если конкретнее. Дазай же, увидев такую мордашку бывшего напарника, лишь тихо хихикнул себе под нос, после чего, присев на край кровати, произнес: - Мера предосторожности. Чтоб ты в окно не сиганул, как в прошлый раз, совершив вульгарное самоубийство раньше меня, и дал наконец себя покормить. - Ты что же, решил, что я дам покормить себя с ложечки? Я?! – почти завизжал от бешенства мафиози. Улыбка на лице Дазая начала медленно расползаться до ушей, глаза лихорадочно заблестели. Детектив резко ухватил исполнителя за подбородок и вздернул непокорную моську на себя, после чего придвинулся непозволительно близко и, поймав взгляд небесных глаз, смотря на него сверху вниз, выдохнул в губы: - Либо так, либо рот в рот. Выбирай. Чуя же на мгновение застыл, потому что глаза детектива буквально на долю секунды показались ему похожими на глаза, которыми Исполнитель Портовой Мафии Осаму Дазай смотрел на тех, кого собирался пытать с особым изощрением и жестокостью; глаза, предвкушающие наслаждение. Такими глазами тигр обычно смотрит на молодого олененка. И Чуе не составило труда догадаться, кем в этой пищевой цепочке является он сам. Однако самообладание вернулось к нему также быстро. Поэтому он цыкнул и с первой ложечкой лишь процедил что-то наподобие «больной ублюдок!». Дазай же и вовсе не обратил на это внимание. Только улыбался, когда Чуя покорно открывал рот и ел то, что ему предлагали. Улыбка эта, однако, не была похожа на ту, которую буквально пару минут назад видел мафиози: она была мягче, добрее, искреннее. Когда суицидник вышел из комнаты с пустой тарелочкой, мафиози вообще начало казаться, что бывший напарник таким способом просто запугать его хотел, чтобы тот не рыпался и делал, как говорят. Дазай снова вернулся, теперь уже со стаканом воды и какими-то таблетками. - Что, все-таки решил меня отравить? – хмыкнул мафиози. - Это снотворное, а это – обезболивающее. – поочередно ткнув в каждую пилюлю длинным пальцем, не обратив никакого внимания на колкий выпад, пояснил Дазай. - Ты хочешь, чтобы я поверил тебе на слово? – вновь оскалился рыжеволосый. - Тебе надо поспать. – в свою очередь сказал детектив, подняв на мафиози донельзя серьезный, обеспокоенный взгляд. – Обезболивающее выпьешь, когда проснешься: твои раны еще не зажили, поэтому после сна может быть больно. Насчет снотворного не беспокойся – по действию оно больше похоже на успокоительное, так что… - Да с чего ты взял, что я буду это пить?! – взвился рыжий. – Иди к черту со своими лекарствами! Взгляд Дазая снова потемнел, суицидник тяжко вздохнул, после чего с выражением лица «господи-ну-почему-он-такой-проблемный?» встал с колен, присел на кровать, поставил блюдечко с одной таблеткой на прикроватный столик, вторую закинул в рот и, запив водой, резко притянул Чую к себе за воротник. Теплые ладони легли на шею и скулы, не позволяя отодвинуться. В следующее мгновение мафиози почувствовал легкое прикосновение в собственным губам. Но это длилось всего мгновение. В следующую секунду его губы были нагло раздвинуты, а чужой язык ворвался в рот – мафиози слишком поздно понял, что от изумления забыл сжать челюсти. Именно поэтому язык этой бинтованной шпалы сейчас хозяйничал в его рте, а через секунду туда полилась вода и юркой рыбкой проскочила таблетка. Дазай не отстранился до тех пор, пока Чуя, зажмурившись до желтушных пятен перед глазами, ни проглотил воду, а вместе с ней и таблетку. Только после этого, поощрительно проведя языком по чужим губам и напоследок удовлетворенно чмокнув их, детектив отодвинулся на… не сказать, что большое, но хоть какое-то расстояние. Чуя, красный до ушей, тяжело дышал и пытался собраться с мыслями, при этом стараясь не смотреть в глаза напарнику. Поцеловал… О Господи… Он его поцеловал… Причина гипертонического заболевания его сердца и периодической рези в животе посредством чешуекрылых… Осаму Дазай его поцеловал. Дазай же, тем временем, дотянулся до тумбочки и, вытянув из ящика салфетку, вновь подвинулся ближе. Чуя дернулся от его руки как от раскаленного железа, на что детектив лишь усмехнулся и вытер водяные ручейки с щек, уголков губ и шеи мафиози, который их даже не заметил. - Ложись. – тепло посмотрел на бывшего напарника Дазай. – Ты скоро уснешь. После чего забрал салфетку и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Чуя еще какое-то время пялился в пустоту, после чего его голова, под завязку набитая всякой всячиной и вместе с этим ощущавшаяся абсолютно пустой, безвольно упала на подушку. Информации было так много, что медленно засыпающий мозг, выдав что-то наподобие «Я подумаю об этом завтра», отбыл в неизвестном направлении. Сам мафиози в тот вечер уснул с удивительно легким сердцем. …Проснулся он от того, что где-то рядом зашуршало одеяло. Первой мыслью было – нащупать под подушкой нож и со всей дури ударить в сторону нарушителя спокойствия. Да как кто-то вообще умудрился залезть не то, что к нему в постель – к нему в квартиру?! Хватило же наглости новоиспеченному смертнику…! Второй мыслью были воспоминания – точно, он же сейчас у бывшего напарника, прикован к его кровати и спит в ней же. Так что можно расслабиться и спокойно спать даль… «То есть это гребаный суицидник сейчас в кровать залезает?!» - было осознанием. Чуя как-то подсознательно напрягся и подобрался – благо он лежал полубоком, а потому мумия шпаловидная не видит выражения его лица, как и не знает, что он проснулся. Однако следующие действия ночного визитера заставили думать, что тот сам явно плохо соображает, потому что чужие руки обвились вокруг талии мафиози и притянули к телу, в затылок горячо выдохнули, после чего нежно, почти невесомо поцеловали в загривок и, зарывшись носом в рыжие волны ближе к макушке, тихо-мирно засопели. А вот Чуя долго не мог заснуть, потому что сердце после такого номера стучало где-то под горлом еще около часа. Пробуждение было… Скажем так, Чуя еще никогда прежде не был так счастлив, что просто проснулся. Потому что прямо перед его глазами спал Дазай. Точнее, лицо детектива было чуть выше, а нос мафиози уткнулся куда-то ему в шею. Наверно, он перевернулся, пока спал, потому что чужие руки все еще кольцом обвивали талию, а ноги сплелись с ногами суицидника. Если сказать, что сейчас они близки как никогда, это не будет ложью. Чуя каждой клеточкой своего тела чувствовал тело Осаму. Осторожно, чтобы не разбудить, он приподнял голову и заглянул Дазаю в лицо. Такого выражения он у бывшего напарника еще никогда не видел. Он выглядел таким спокойным, умиротворенным… как будто у него в жизни уже есть все, чего он хотел. Поначалу он слегка тушевался, боялся разбудить, но желание все же пересилило страх, а потому он медленно вытянул голову и невесомо дотронулся губами до губ Осаму. Они были сухие, теплые, немного обветренные, но отстраняться Чуе все равно не хотелось. Все-таки пришлось, потому что с каждой секундой повышался риск того, что Дазай проснется. Чуя осторожно спрятал лицо в чужой шее и медленно-медленно, лишь бы только не разбудить детектива, вжался всем телом в тело суицидника. Хотелось быть как можно ближе, и дальше чувствовать это тепло, исходящее от чужого тела… хотелось, чтобы этот момент продлился как можно дольше. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вот и он, не заметив, как снова провалился в сон, проснулся уже тогда, когда суицидник ушел. Тяжело вздохнув, мафиози тоже решил, что ему пора уходить. Сказка не может длиться вечно. Да и потом, нужно отчитаться боссу о выполненном задании. Мда-а-а… Что-то опаздывает он с докладом. Дня так на два. *** Как он попал к Дазаю в третий, четвертый и пятый разы, он не понял. Просто в какой-то момент, проснувшись в чужой кровати, он уже не испытывал ни капли удивления, более того – знал, что именно так и будет. В какой-то из этих разов его перестали приковывать к кровати: похоже, Дазай понял, что сбегать его напарник больше не собирается. Чуя же, в свою очередь, тоже кое-что осознал: то, что спали они тогда вместе, не было случайностью. Потому что с тех пор как Чуя стал «захаживать на огонек», они спали только вместе. Причем Дазай всегда ложился в кровать тогда, когда думал, что Чуя уже спит, и каждый раз вставал и уходил до того, как просыпался мафиози. А Чуя, когда понимал, что Дазай отправился в сладкое царство Морфея, тихонечко вжимался в его тело и наслаждался чужим теплом. Не сказать, что быть рядом с Дазаем было совсем не больно. Иногда, когда, опять проснувшись раньше и любуясь красивой - зараза шпаловидная! - моськой детектива, Чуя уже было тянулся поцеловать Дазая, в груди начинало дико болеть, просто до слез, и задумка с поцелуем стопорилась на стадии проекта. Но даже так мафиози впервые за долгое время было спокойно, легко… словом, просто хорошо. Ему и уверенности в себе прибавилось: теперь он мог снова любоваться кружевом дома, носить его. Однажды он даже надел кружевные перчатки под свои рабочие. Временами, конечно, возникало это чувство, что он испытывал, понимая, что ненормальный, но… каждый раз вновь оказываясь у Дазая, Чуя будто снова вдыхал полной грудью, мог на время забыть о всех проблемах. *** …Лучше бы он вообще никогда не увидел того манекена в черном кружеве. Лучше бы не покупал ничего. Лучше бы не осознал, что любит этого кретина-суицидника! Лучше бы он вообще…! Это случилось спустя несколько месяцев после начала такого странного общения между бывшими напарниками. В тот день ему предстояло взять живьем целую банду. Задачка не из легких, поскольку ему всегда было проще избавляться подчистую, нежели брать живыми, хоть как Исполнитель, да и как человек, бессмысленного кровопролития он не любил. Вот он, взяв всю накопленную смелость в кулак, и решил надеть «счастливые трусики»: мягкий, нежный, тонкий черный кружевной лоскуток. Одни из любимых среди нижнего белья, они, к тому же, еще и имели странную особенность: каждый раз, когда он надевал их вечером, на следующий день всегда происходило что-то хорошее. Вот и сейчас он решил их надеть. Только не на ночь, а на задание. Все равно никто не увидит. …Банда, которую надо было повязать, оказалась смертниками. Они специально заманили мафию на старый склад, после чего взорвали здание вместе с собой. И Чуе бы действительно досталось, если бы под землей в этом месте не оказалось провала. Очнулся он в полной темноте с дикой болью в спине и ногах. Когда глаза немного привыкли, мафиози, прищурившись, разобрал под собой рассохшиеся шпалы. Похоже, это какой-то старый тоннель метро. Повернуться на бок или на спину не представлялось возможным: похоже, его по пояс придавило плитой. Однако не снять плиту с собственной тушки оказалось самым сложным: чувства медленно возвращались к нему, а вместе с ними усиливалась и боль в ногах. Пришлось определять наощупь. Вначале руки в перчатках почувствовали что-то мокрое, потом зацепились за металлический прут. Ясно. Похоже, его ноги изрешетило металлическими прутьями, которые раньше служили, видимо, каким-то каркасом. Чуя чертыхнулся. Плевать на шрамы - только бы ног после такого не лишиться. Однако ему грозило кое-что похуже: ноги уже начали неметь, а это значило, что он быстро терял кровь. И, поскольку перспектива истечь кровью его не очень радовала, он решил полетать так, с карнизом здания в ногах. Мафиози понимал, что нужно найти выход из тоннеля, и плевать какой – вверху, внизу или сбоку. - Эй…! – черт, в горло как песка насыпали! Говорить больно, голос хриплый, его едва слышно. – Есть кто живой?! - …Н-Накахара-сан…! - Мы здесь...! - Кто может двигаться – ищите выход! – что было силы напрягая голосовые связки, гаркнул Чуя. – Остальным – не шевелитесь! Экономьте энергию! Я полечу вперед по тоннелю! Повезло, что тоннель завалило лишь с одной стороны. Однако минут через двадцать это уже не казалось ему таким уж везением: ногам было невероятно холодно, озноб медленно полз вверх по телу, а вместе с ним наступало и страшное онемение. Какое-то время спустя он почти не чувствовал ног. Сознание медленно заволакивало дымкой. Мыслить ясно с каждым прошедшим мгновением становилось все сложнее. В голову лезла какая-то чушь. Хотелось, чтобы все уже закончилось. Чтобы он сейчас закрыл глаза, а проснулся уже в кроватке Дазая. Чтобы его снова кормили с ложечки. Чтобы давали спать, сколько хочет. Чтобы делились своим теплом. Чтобы лю… Чуя аж в воздухе замер. После чего горько, как-то обреченно хмыкнул. Чтобы любили, говоришь…? Вот только не надо сейчас об этом думать! Если уж правда помирать, то желательно без сожалений. Поздно! Если чего-то хотел, нужно было просто подойти, открыть рот и выдавить из себя эти три слова. А не заниматься самокопанием. А темнота все никак не хотела расступаться. Последнее что помнит, это как он осторожно опустился на рассыпающиеся от времени шпалы. После стало темно не только перед глазами, но и в голове. «Хочу домой…» *** …Мешанина из звуков, мыслей и каких-то картинок. Он то приходил в себя, то снова проваливался куда-то в черноту. Слух и зрение периодически вылавливали из реальности какие-то образы, но то слишком громкие, то слишком тусклые. Не разобрать. А потом вдруг стало тепло. Как будто его снова положили в постельку и укрыли одеялком. И его защищает от всех неприятностей, от всей боли и приторной горечи реального мира волшебный щит. За ним тепло, уютно и совсем-совсем не страшно. Помнит, как тепло внезапно стало исчезать. А его, грозного Исполнителя Портовой Мафии, Повелителя Гравитации, пригревшегося под этим воображаемым одеялком, хватило лишь на то, чтобы невероятным усилием воли заставить руку слабо уцепиться за кончик этого тепла. Сквозь мутную пленку доносились какие-то звуки. Кажется, кто-то говорил. Вот только слышал мафиози все это как будто из-под толщи воды. - …я! …Чуя! …Чуя, открой глаза…! Нет уж, увольте. Не хочется. Совсем. Ведь тогда окутывающее его тепло окончательно исчезнет. Он не идиот, чтобы не понимать, что это всего лишь иллюзия, созданная его собственным сознанием. - …Чуя! Приди в себя! Сейчас же! Глаза открыть все же пришлось. По крайней мере попытаться открыть. А то эта придурочная скумбрия не заткнется. Яркий, ослепительно-белый свет резанул не хуже лезвия, отчего в уголках полуприкрытых глаз тут же навернулись слезы. Сначала на довольно низком потолке появились очертания охренеть-какой-яркой лампы, потом пришло осознание, что это не потолок, а просто лампа от хирургического стола, потолок был выше. - Чуя, посмотри на меня. – раздалось откуда-то сбоку и сверху. Чуя попытался медленно повернуть голову. Почти сразу уперся щекой в сгиб локтя. И облегченно выдохнул. Всё. Больше сил нет. Тень, сильно контрастировавшая с лампой, а потому казавшаяся почти черной, начала медленно приобретать человеческие черты. Бежевый плащ. Белая рубашка под горло. А, нет. Под горлом – это бинты. Взгляд медленно поднимался выше. Лохматые темно-коричневые патлы. Плотно сжатые губы. Медово-карие глаза, которые сейчас имели какое-то странное, не привычное для них выражение. А. Так это же Дазай. Надо же, на руках держит. Мафиози ему что, принцесса какая-то? - Чуя, слышишь меня? – поймал глазами помутившийся взгляд бывшего напарника детектив. - С… Скумбрия… - с хрипом прошептал мафиози. - Да, да. Это я. Не разговаривай. – после чего мумифицированный повернул голову куда-то в сторону. – Йосано-сенсей, он в сознании. Можете начинать. - Уверен, Дазай-кун? - Насчет шефа не беспокойтесь. Всю ответственность… …А дальше снова темнота.