Deus operatur in arcanum modis

      Всю ночь Аллен Уолкер не мог заснуть, ворочаясь на неудобном диване и всё думая о том, что сказал ему португалец. Конечно, ему, человеку ученому в вопросе религии, было постыдно задумываться над словами невежды, но ведь эти слова повторяли его скрытые сомнения. Аллен никогда не мог сказать, что же такое в действительности Проведение? Бог наделил человека волей, а потому создал запреты, которые человек не должен переступать, пусть бы человек и желал это сделать. Это было понятно и логично и тогда, все поступки человека не могли носить предопределенный характер, что в таком случае снимала с Бога всякое обвинение. Но разве книги и некоторые духовные лица не говорят, что на все есть воля Бога? И если Провидение есть, как говорят, не что иное, как некоторая предопределенность, которая забирает одних и дарует жизнь другим, то не получается ли, что Бог планировал все горести и преступления в мире? Ибо без его Воли не может свершиться ничего важного. Нет, так быть не может, а потому, думал Уолкер, у человека нет единой судьбы, прописанной во всех деталях, ибо тогда нет и вины, нет ничего, где виноват был бы выбор человеческой души, а не предопределённость событий.       Найдя успокоительную мысль, монах собирался было заснуть, но новые вопросы начали терзать его душу. И вопрос этот состоял в том, если до того, как Адам и Ева вкусили запретный плод, о том, что есть добро и что есть зло ведал только Бог, то что же такое добро и что такое зло? И что такое грех? И почему нагота — есть зло? Ведь были же до этого первые люди нагие и не ведая зла, не чинили его. Иначе разрешил бы Бог разгуливать им нагими? Ведь он-то ведал, что нагота — есть зло.       Вопрос о сущности греха, зла и добра оказался намного сложнее. Подобно Платону, он думал, что зло — это что-то такое, что причиняет вред человеку и окружающему миру, а главное оно не угодно Богу. Но ведь зло бывает разное. Убить человека — это зло. Убить животное — нет. Но убийство без цели животных люди считают злом, полагая, что всякое убийство есть зло. Но ведь убивали же раньше за Веру, убивали с именем Бога на губах, было ли то убийство злом? А ведь убивали не только иноверцев, но и добрых католиков, еретиков и иных лиц, убивали, полагая, что Бог сам разберется кто его, а кто нет. И если это был грех, было зло, то как мог Господь допустить, чтобы имя его запятнали таким страшным злом?       Чем больше Аллен думал над этим, чем больше вспоминал из истории религии, из Библии, из работ Отцов церкви, тем сильнее он хотел сжать голову руками и не думать над этим. Ему хотелось кричать или плакать, потому что идеалы, которым он верил, рушились в его голове. Они, как змеи, кусали свои хвосты и путались, становясь туманной дымкой. Где правда? Во что ему верить? Не вынеся подобных мук, юноша начал отчаянно молиться, прося у Святого Духа, чтобы тот пролил свет на его мысли, дабы отвёл сомнения и вернул его в спокойную бездумность, где в каждом добром деянии он видел руку Бога, а в каждом злом — Дьявола.       Но Святой дух не спешил просвещать его, совсем не спешил, а потому Аллен весь извёлся, проведя ночь в горячих молитвах. Утром, когда на молитвах, сестры Мира и Агата увидели его усталое, словно бы истощенное от страданий лицо, они ужаснулись и решили, что их молодой священник болен. Уолкер и сам начал думать, что заболел, но заболел не физически, а нравственно.       Тики же случайно избежав утром встречи с юношей, отправился на ферму и проработал там весь день в поте лица. За работой он часто вспоминал о беспокойной ночи, которую провёл, вспоминая как исказилось лицо монаха, будто бы от пощечины. Португалец не хотел причинять боль, но ему хотелось, что этот милый человек не кутался в благую ложь, как в саван. Ему хотелось как-то утешить паренька, но не обмануть. Все же Аллен Уолкер был на редкость добрый человек, наивный, но добрый, а потому Микку было совсем немного совестно так поступать. Добрые люди попадались ему редко, часто он обкрадывал их в карты, пользовался их мягкосердечностью, но как приличный негодяй, знал чего нельзя делать, чувствуя меру.       Отработав весь день, как вол, мужчина отправился в город, решив раздобыть немного денег. Старая добрая колода крапленых карт лежала в его карманах и ждала своего череда, когда какой-нибудь простофиля или пьянчуга не решит попытать удачу. Удача в этот день ему сопутствовала, а потому Микк наскрёб немного деньжат, прикупив в пабе пирожное с кремом. Всю дорогу ему пришлось воевать с искушением съесть это пирожное, но Тики решил, что донесёт сей дар до адресата.       Когда мужчина задержался на полчаса, Уолкер не придал этому значения, когда гостя не было уже больше часа, его начала грызть смутное беспокойство, когда же прошло два часа, Аллен так извёлся, что даже позабыл об обиде на этого человека, на боль, которую тот ему причинил и на все остальные нехорошие вещи, которым молодой священник был обязан гостю. Сёстры милосердия, что и сами были обеспокоены, гадали куда же делся португалец, смутно догадываясь, что иностранец как-то умудрился поссориться с господином Алленом, но эта догадка выглядела так нелепо, что они не придавали ей особого значения.       Тики показался глубоко за полночь, устало ввалившись в гостевую комнату, где на диване синего цвета, потертом и старом, спал Аллен. Устав от беспокойств, от бессонницы и страданий, юноша уснул, забывшись тревожным сном. Микк подошёл к нему поближе, не желая разбудить, но скрип половиц, что особенно сильно поскрипывали у дивана, разбудил молодого священника.       Глаза Уолкера распахнулись и он, сперва ничего не поняв, мутным взглядом уставился на Тики Микка. Пару раз моргнув и, видимо, осознав, что уснул, юноша быстро поднялся с дивана, выдохнув с облегчением. — Вы в порядке, — устало произнёс он, смотря на Тики. — В полном, — кивнул мужчина. — И даже более того.       Португалец замялся на какое-то мгновение и, чувствуя себя крайне неловко, будто бы ему предстояло совершить нечто постыдное, достал несколько пирожных с кремом. — Я не хотел… вчера… обидеть, — сбивчиво произнёс он, протягивая Аллену подарок.— Вот, возьми.       Удивленный таким поворотом событий, Уолкер протянул руки и взял бумажный бакалейный пакет, где лежали холодные пирожные с кремом. Он с благодарностью поднял взгляд на португальца, положив пакет на тумбочку. — Вы хороший человек, — начал было он, но Микк, для которого слова «хороший человек», сказанные таким благодарным тоном, были почти что оскорблением, прервал его. — Я хочу откупиться от уколов совести. Только и всего, — отрезал южанин.       Аллен не стал с ним спорить. Он как-то угадал, что мужчина стыдился своих благородных порывов души, а быть может, не стыдился, но чувствовал явную неловкость, которую не хотел показать. И эта неловкость сказала юноше куда больше, чем могла бы. Он ясно увидел за ней моральную борьбу доброго начала мужчины с его порочной натурой и ощущал, как для той, порочной натуры, оскорбительно снизойти до подобных вещей. Монах мысленно улыбнулся. Он видел в этом прорастающее семя добра.       Проводив португальца до дверей своей комнаты, которую монах уже переставал считать своей, он вернулся и лёг на диван, наконец уснув глубоким и спокойным сном. Утром Аллен под угрызения совести чуть не съел все пирожные, но титаническими усилиями смог остановить себя и предложил сестрам и старику по пирожному.       Доброе дело, сделанное мужчиной, которое заключалось в принесении извинений, приободрило священника и следы усталости и едва не начавшейся болезни исчезли с его бледного лица. На счастье самого Уолкера, ему не пришло в голову поинтересоваться откуда португалец взял деньги, чтобы угостить его, искренне веря в то, что сладости он купил на то, что зарабатывал у Голдфилдов. Узнай он, что те невероятно вкусные пирожные были куплены за деньги, нажитые обманом, подобное потрясение глубоко бы поразило Аллена и ввергло в глубокую обиду, грусть и злость на самого себя.       Весь день юноша находился в приподнятом настроении и с нетерпением ждал, когда его гость вернётся и они смогут поговорить. Несмотря на то, что Микк часто злословил, говорил неприличные вещи, да и вообще наносил глубокие оскорбления, Аллен начал привязываться к нему. Решив для себя, что спасёт этого человека от гибели и стараясь быть с ним ласков, юноша проникался некой заботой к португальцу. Не имея других друзей, страдая одиночеством, Уолкер обнаружил, что ему нравится читать морали гостю, беседовать с ним. Он верил, что причинял только добро своими словами и потому каждое достижение южанина, принимал как своё собственное и гордился им.       Тики вернулся как обычно и, поужинав с монахами и стариком, поднялся наверх. Через пару минут за ним поднялся Аллен, робко постучавший в дверь своей комнаты. Получив разрешение войти, юноша застал усталого португальца, лежащего на его кровати. Взяв стул возле стола, Уолкер присел, ощущая неловкость. Оказавшись рядом с Микком, он не знал, о чём говорить, но ему очень хотелось говорить о чём-нибудь с этим человеком. — Спасибо за вчерашнее пирожное, — начал юноша, — очень вкусно. — Не за что, — лениво отозвался Тики. Его не особо мучила совесть за потраченные на Аллена деньги, ведь под его кроватью всё ещё была бутылка хорошего алкоголя, утащенная с тайника на кухне. А что такая бутылка против несчастных пирожных? — Не часто удается полакомиться чем-то таким, — продолжал Аллен, для которого еда играла важное значение, но так как чревоугодие было не меньшим грехом, чем иные, он старался держаться строгой диеты, отчего казался хрупким, как птичка. — Да уж, — фыркнул Тики, — в Парижской тюрьме меня кормили лучше, чем тут.       Замечание о монашеском рационе больно кольнуло юношу, но он лишь натянуто улыбнулся, решив переменить тему. Если его гость будет находить в жизни греховной слишком много хорошего, то никакие уверения о счастье небесном не помогут. — Вам было очень тяжело в тюрьме? — неожиданно спросил Аллен.       Тики растерянно посмотрел на него. Уолкера действительно интересовала жизнь тех несчастных, для которых свобода была перегорожена тяжелыми железными решетками и цепями, а также ему хотелось внушить Микку мысль, что тюрьма — это великое несчастье, даже если там хорошо кормят. Почему-то ему казалось, что для португальца подобные заведения были чем-то нормальным. — Смотря в какой, — неуверенно произнёс мужчина. — Я ведь побывал в трёх тюрьмах. В самой первой — да, очень тяжело. Я тогда был мальчишкой, может чуть младше тебя.       Аллен вздрогнул. Как? В таком юном возрасте побывать узником? Так рано пасть в объятия греха, переступить закон? Видимо глубокое осуждение отразилось на его лице и гость безрадостно засмеялся. — А ты, мой маленький монах, полагал, что я лишь недавно утратил нимб да крылья? Как бы не так! Но, тебе, наверное, уже не очень интересно знать это всё. — Интересно, — поспешно добавил юноша. — Интересно? — повторил португалец, вперив внимательный взгляд в лицо священнослужителя. Тот не вздрогнул и Тики решил, что тому, пожалуй, и правда интересно. — Так вот. Первый раз всегда сложно. А я ведь тогда дурной был, даже пытался бежать, дважды, но оба раза неудачно, иначе бы получил ещё лет десять.       Уолкер закусил губу, думая о том, как ужасно должно быть, было этому человеку в тюрьме, что он готов был рискнуть и остаться там ещё на десять лет. Побывав в тюрьме, но побывав лишь раз, он слабо представлял себе с чем приходится сталкиваться заключенным. Вши, вонь, холод, голод, тяжелая работа, издевательства от надзирателей, плетка, голые нары, болезни, расстройства желудка, вынужденное сосуществование с другими, драки и многое другое… что знал Аллен об этом? Почти ничего и рассказать о том было бы бессмысленно, ибо только увидев тюрьму девятнадцатого века своими глазами, можно было понять, что приходилось пережить этим людям. — Бежать я не смог, тогда моё тело не было достаточно закалено и я много болел, — устало сообщил португалец. — Двое моих товарищей из соседних камер умерли от дизентерии, так, по крайней мере, сказал врач. Ел я скудно, в основном рыбу, зимой мёрз из-за окон, что выходили на ветряную сторону здания, отказывался работать, за что получал кулаками по спине и даже голове. Тюрьма сильно изменила меня. Я был хулиганом и балагуром, развлекался и не знал беды, а там жил в лишениях, как монах.       Сравнение вырвалось у него невольно и оно ещё сильнее задело Аллена. Юноша с болью думал о том, что для такого человека как Тики, его жизнь не больше чем тюрьма и от осознания этого становилось как-то тоскливо и горько. Микк виновато взглянул на Уолкера, но ничего не сказал. — Мне пришлось задуматься о том, как и чем я буду жить, — продолжил мужчина, — дома у меня не было, работы тоже, а после тюрьмы с работой всегда плохо. Тогда я и решил покинуть Португалию и стал скитаться по миру. Потом была тюрьма во Франции. Там было весело — французы забавный народ, даже за решёткой умудряются толкать политические речи и пировать так, что сложно поверить. Я снова попал в веселые компании и свёл знакомства. За всю жизнь не видел такого разврата, как в парижской тюрьме.       Замечание про разврат было сказано весёлым тоном и Аллена слегка передернуло. Вот он, рассадник зла — парижские тюрьмы. Теперь ясно, что имели ввиду некоторые личности, делая отсылки к французам. Но неужели это такой развращенный народ, ведь они все поголовно католики? Заметив, что монах начинает терять связь с окружающим миром, Тики продолжил рассказ. — Здесь было тоже сложно, но не потому, что слишком плохо, только повесить меня хотели за то, чего я не делал, а ставить на жизни крест, да ещё могильный… Когда ты пришёл, я уже и не верил, что спасусь. Правда, было у меня пару мыслей на счёт побега, когда бы меня стали вести к петли. Не нравится мне эта петля, уж лучше быть прострелянным в спину солдатами, чем болтаться на петле. — Бог бы не допустил Вашей гибели, — уверенно заявил Аллен. — Её не допустил один сердобольный юнец, у которого кроме слова «Бог» ничего нет, — подразнил Тики.       Уолкер недовольно скривился, но промолчал. Микк не хотел ничего слышать по этому поводу и говорить с ним было бесполезно. — В целом, тюрьмы — это не лучшие места для отдыха, — подытожил южанин. — Не хотелось бы попасть туда ещё раз, но если попаду, что ж поделать. — Как что? — удивленно воскликнул Аллен. — Вы ведь можете жить честно и работать честно и тогда избежите страшной участи. Подумайте о себе! Подумайте о своей душе, о том какие муки ждут её, если Вы продолжите жить так, как жили!       Аллен невольно воодушевился, готовый наставлять на путь истинный, не сходя с места, но Микк прервал его. — Скажи-ка мне, мой маленький монах, — неожиданно произнёс южанин, — грешил ли ты когда-нибудь? — Конечно, — спокойно отозвался Аллен, — все люди грешат в разной мере. — Нет, — отмахнулся Тики, — по-настоящему, так, чтобы они приносили удовольствие? — Грех не может приносить удовольствие, — уверенно заявил юноша. — Правда? — рассмеялся гость. — Тогда почему же люди грешат?       Уолкер хотел было что-то сказать, но замолчал. Он много раз думал об этом, но так и не смог прийти к определенному выводу. Юноша не верил, что грех, великий или страшный, может приносить удовольствие. Бог создал человеку по своему образу и подобию, а потому он бы не смог создать существо, способное наслаждаться тем, что Бог считает противным, мерзким и преступным. А значит, нельзя наслаждаться грехом, можно только думать, что грех приятен, но это уловка нечистого.       Юноша изложил свой взгляд мужчине и тот посмотрел на него так, как будто сказал что-то из разряда «небо не может быть синим, оно должно быть белым, потому что белый — цвет рая». Аллен, кажется, не понял этого взгляда, а потому, когда Тики всё-таки рассмеялся, насупился и оскорбился. — Придётся мне показать тебе, что такое грех, иначе несчастным ангелам придётся потесниться.       Уолкер не понял, было ли это сказано серьёзно или нет, но предпочел закончить разговор и покинуть комнату, ставшей не обителью монаха, а невесть чем.