Deus operatur in arcanum modis

      Несмотря на явное непонимание друг друга, Аллен тянулся к Тики, так как видел в нём если не друга, то человека, с которым можно поговорить. Каждый день юноша поднимался наверх и они молились, после чего Уолкер расспрашивал мужчину о различных вещах, а кроме того, отвечал на некоторые его вопросы сам. Конечно, Тики Микк не мог избавиться от отвратительной манеры скабрезно шутить и грубо выражаться, он всё также упорно ругался, отказывался уважать Аллена как служителя церкви и обращаться к нему иначе, чем «мой маленький монах». Но ему было дело до маленького монаха.       Тики сам удивлялся своему любопытству. Он был человеком легким в общении, а потому даже в незнакомой компании чувствовал себя, как рыба в воде. Ему доверяли, любили, относились, как к приятелю, раскрывали свои секреты и спрашивали мнение, но Микк редко интересовался всем этим сам. Но вот Аллен вызывал в нём интерес. Сначала португалец тактично расспросил о жизни юноши у монахинь — откуда у него шрам, давно ли живёт здесь, почему попал. Сёстры, охочие до болтовни, с превеликим удовольствием поведали печальную историю Аллена, опустив, правда, многие подробности, связанные с личностью настоятеля, который занимал весьма важное место в жизни семинариста.       Получив необходимые сведения, южанин начал аккуратно интересоваться жизнью у самого Аллена, не позволяя тому обнаружить, что кое-что уже узнал. История юноши не произвела на него особого впечатления, разве что укрепила в уверенности, что этот молодой человек мог бы потратить жизнь на куда более стоящие вещи, чем унылое существование в маленьком католическом приходе в качестве святого отца и настоятеля.       Будучи человеком общительным, повидавшим многие вещи, Тики Микк хорошо разбирался в людях и он видел, что маска спокойствия, благопристойности и невинности хоть и присуща душе этого человека, но однако не составляет всю его суть. Португалец видел, что за храмовым спокойствием прячется сильная, волевая, яркая натура, Северная звезда, укутанная в черную рясу небосвода. Тики видел, что этой душе присуще мужество, смелость, воинственность. Глаза Аллена — часто печальные, выражающую христианскую скорбь по судьбам мира, иногда зажигались таким живым огнём, какой мог гореть только в душе солдата, истинного спартанца. И этот огонь, эта уверенность и стремление идти до конца не была похожа на блаженный взгляд святоши, вечно витающего в иных сферах бытия. О нет, не Аллен Уолкер выбрал церковь, а церковь выбрала его по воле случая и этот случай, сгубивший юность мальчишки, начинал губить его будущность, его жизнь и судьбу.       Тики не хотел, чтобы человека с такими ясными глазами забрали псалмы и молитвы. Такие люди рождены чтобы жить, жить, наслаждаясь жизнью, остро ощущая её горести и радости, а не для того, чтобы похоронить себя, вечно очищая свою и так ничем не запятнанную душу. Но вместе с тем, португалец знал, что не был способен донести эту мысль до молодого священника. Даже Сатане было бы не просто искусить такую душу, слишком уж этот юноша был упёрт и слишком верил в свои идеалы. А идеалы эти казались Тики никчемными и больше злили. Подобно тому, как Уолкер не понимал, что такого другие находят в греховных поступках, мужчина не понимал чем так дорожит Аллен, спрятавшись в стенах сего прихода.       Голдфилды были довольны своим новым работником. Микк быстро обучался, обладал выносливостью и силой, а потому оказался очень полезен на небольшой ферме. Пару раз хозяева давали мужчине пинту молока, домашний сыр и чашу вишен. Тики не особо любил молоко и вишни, а потому принёс их в приход, чем порадовал монахинь, испекших вишневый пирог. Уолкер светился от счастья, радуясь тому, что мужчина подумал не только о себе, но и об обитателях прихода, а ещё потому, что пирог оказался действительно вкусным и сладким.       Аллен внимательно наблюдал за своим гостем, рьяно подмечая все новые перемены, какие только произошли или могли бы произойти в этом человеке. Он не думал о том, что у португальца может быть расчёт, искренне полагая, что, живя в обители, душа его подверглась очищению и стремится к доброте и милосердию. Ему даже пришла идея взять южанина с собой в субботу в город, где он и сестры должны будут раздавать «пироги милосердия», собирая пожертвования для нужд церкви. Аллен воображал, как обрадуется душа этого грешника, как запоёт она, возвысившись в своих деяниях и как снизойдёт озарение на португальца. Тики же, чьей натуре милосердие было свойственно в довольно небольших количествах, не понимал какого чёрта Уолкер хочет потащить его с собой раздавать пироги бедным. Они и сами-то тут живут небогато, да и ладно бы продавали свои пироги, но нет, отдавали за просто так, прося каждого дать на нужны храма столько, сколько он может, а тем, кто не может, предлагали просто подкрепиться.       Юноша, не ожидавший встретить сопротивления на своем пути, опешил и начал отчаянно цепляться к мужчине, пытаясь понять, почему тот отказывается ехать с ними. — Но Вы только подумайте! — не унимался священник, взволнованно глядя на гостя, — какое доброе дело Вы сделаете. Ведь накормить бедных — это одно из дел милосердия, которыми обязан заниматься каждый уважающий себя христианин. — Я не уважающий себя христианин, — отмахнулся Микк. — Я не хочу отдавать своё тем, кто не стал бы отдавать мне своё сам. — Но ведь это неправильно! — с отчаяньем воскликнул Уолкер. — Это-то как раз и правильно, — возразил португалец. — Ты, мой маленький монах, живёшь тут, не зная ничего о мире. Ты полагаешь в людях только хорошее и пытаешься найти благое во всём, даже там, где его нет. Я почти всю жизнь жил в бедности, зарабатывая на хлеб, чем придётся. Я был негодяем и останусь негодяем, потому что окружающий мир сделал меня таким. — В том и вся беда, — серьезным тоном сказал Аллен, — если бы в мире было больше добра, если бы каждый делал что-то благое для другого, любил ближнего, то мир был бы другим. — Он никогда не будет другим, — отрезал южанин. — В мире всегда будет зло, зависть, голод, смерть. Ты говоришь: — «люби». Но за что? Почему я должен любить кого-то только за то, что он существует. Люби всех — легко сказать. Почему я должен любить тех, кто меня оскорбляет, не любит, унижает? Даже ты, мой маленький священник, не можешь любить всех. — Но я люблю, — возразил Аллен. — Любя всех, нельзя любить никого. Вот возьми меня. Меня ты, мой добрый католик, любишь? — Да, конечно, как и всякого другого, — уверенно заявил Уолкер и лицо Тики искривила усмешка. — И всех ты любишь так же, как меня? Готов ли ты мне доверить те тайны, которые доверишь настоятелю? Готов ли доверить их и сестрам? Готов ли ты одинаково заботиться и о короле, и о бедняке? Готов ли ты полюбить злого человека так же, как и доброго?       По лицу Аллена скользнула неуверенность. Ему казалось, что он был готов любить весь мир и нести ему свет, тепло и доброту, но что-то в нём сопротивлялось этому. Он вспоминал настоятеля, пьяного и злого, бьющего его писанием по голове, вспомнил мальчишек, которые кидали ему в спину камни, называя его «уродом», вспомнил и других людей, которых он не мог полюбить, как бы не пытался это сделать.       Уолкер молча поднял взгляд на Тики. Этот человек говорил ему вещи, которые причиняли боль, но говорил он их не затем, чтобы её причинить, это юноша понимал. Он говорил затем, чтобы посеять в его душе сомнения, и, к ужасу Аллена, дурные семена давали болезненные ростки. Ему казалось, что он был готов любить всех, он и любил, но… не одинаково. Быть может, проблема была в том, что Уолкер не испытывал любви к самому себе и не мог мерить ей любовь ко всем, он мог мерить любовь только желанием помочь, но оно основывалось на необходимости, а не его личных чувствах. — Любить всех — значит не любить никого. Но даже если и любить кого-то, как себя, то нужно научиться любить себя. А ты, мой маленький монах, не любишь себя. Ты позволяешь мне переходить все грани и позволил бы не только мне, но и другим. Однако любовь, как я думаю, тоже должна иметь меру. Но, — тут мужчина искренне улыбнулся, — меня, это конечно, не касается. Я тебе в дар послан.       Микк беззаботно рассмеялся, потрепав юношу по голове. Он и сам не понимал, зачем организовал эту отповедь. Разве только собственническое чувство не позволяло ему мириться с мыслью, что этот несчастный будет также убиваться и всё терпеть ради другого негодяя, который, может оказаться ещё хуже самого Тики. О нет, он — Тики Микк, должен быть единственным в мире негодяем, которому позволено третировать этого монаха, сидеть на его шее и преодолевать все пороги наглости и гостеприимства. — И всё же, — уверенно сказал Аллен, — я хочу любить всех. - Ну, — улыбнулся мужчина, — любовь разная бывает. Можно любить друга, у тебя есть друг, монах?       Уолкер закусил губу, опустив взгляд в пол. У него не было друга, разве что в далеком детстве, когда он жил в деревне и не знал никаких проблем и бед. Но это было так давно и размыто, что сейчас он бы не смог сказать, а была ли у него дружба с кем-то. — Вот как, — заметил Тики. — Ну, про женщину и говорить бесполезно, а ведь это тоже любовь. — Это не та любовь, — ощущая некоторое смущение, прервал Уолкер. — Ну тебе откуда знать? Ты же не любил. И заметь, я не только про секс говорю.       Когда Микк сказал слово «секс», юноша с волнением поднял глаза к распятию, сильно смутившись. Он хотел было что-то сказать, как-то оправдаться, но дикий хохот португальца прервал ход его мыслей. — Господи, — захлебываясь от смеха, просипел Тики, — ты что, в самом деле думаешь, что такое слово может оскорбить Бога? — Это то, о чём нельзя говорить, — чувствуя себя неловко, обиженно и даже зло, резко ответил монах. — Думаешь, — отдышавшись, произнёс Микк, — он не знает, что делают мужчины и женщины за закрытыми дверями? Или он не видел ничего такого?       Аллен густо покраснел. Конечно, Бог-отец и даже Иисус видел, он ведь был в публичном доме, где встал на защиту Марии, но, ведь это разные вещи — знать и делать. И если Великий Мученик оправдал свою ученицу, но не говорит же это о том, что он считает подобные вещи правильными. Нет, он так не считал, и подобные слова должны звучать оскорблением в его присутствии, ведь и сам он родился чистым, непорочно зачатым. — Это разные вещи, — пробормотал Уолкер, пытаясь справиться со своим смущением и страхом. Ему было неловко перед ликом господнем, как перед родителем и потому, когда Тики говорил пошлости и гадости здесь, Аллену казалось, что он ребенок, которому другой ребенок говорит кучу неприличных вещей, а за их спинами стоит взрослый, смотря на детей с осуждением. — Но, — продолжил Микк, — это тоже любовь. Чтобы до того дошло, если мы говорим про людей приличных или как ты их называешь? — брови мужчины поднялись в задумчивости. — Добрый христианин, да? Аллен кивнул. — Ну так вот. У таких людей без любви ничего не пойдёт. А любовь эта заключается в том, чтобы жертвовать всем ради того, кого любишь. Чтобы идти на уступки, доверять больше, чем кому-либо в мире, чтобы видеть свет или что-то такое в другом человеке, желать ему счастья. И только потому доходит до телесного. И в этой любви без телесного почти нельзя. Ты не поймёшь, но нельзя.       Аллен с недоверием посмотрел на Тики. Нет, он, конечно, предполагал, что всё и должно было быть именно так, но одно дело предположения, другое - знание по существу. Конечно, если всё так, то это несколько меняет дело. Но… Уолкер с ужасом понял, что восхваляя любовь к ближнему, оказался совершенно невежественным в этом вопросе. Он вообще ничего не знал о любви, кроме как книжных фраз, и это больно кольнуло его. Нет, он, конечно, будет верить в любовь, может быть, даже ещё сильнее и больше, чем до этого, только вот… что-то нехорошее поселилось в его душе от таких мыслей. — А Вы любили? — неожиданно спросил Аллен, которому ответ на этот вопрос вдруг показался невероятно важным. — Сложно сказать, — хмыкнул южанин. — Не думаю, что любил именно так, как надо. Мне нравится обладать, но не жертвовать. Впрочем, — заметив разочарование на лице монаха, добавил он, — мне случалось любить друзей.       В глазах юноши вновь появилась надежда. Вечером, думая над всем этим, Аллен решил, что хотел бы разобраться в этом. Он хотел понять любовь, которую люди называют дружбой, а потому решил, что расспросит своих знакомых об этом и попытается разобраться во всех формах любви, дабы его любовь к ближним была полной и правильной.       Тики тоже думал о том, что сказал. Он никогда не сожалел о том, что не пал жертвой Купидона и что за все свои двадцать семь лет смог сохранить голову на месте. Ему всегда было легко, рассматривая женщин как объект для удовлетворения сексуальных потребностей. Конечно, бывало, что он и влюблялся, но влюбленность проходила быстро, почти мгновенно, стоило только избраннице оказаться с ним в одной постели. Однако, одна странная мысль всё же смогла тайком прокрасться в его сознание — почему его так занимает этот молодой монах и какое значение он имеет для Тики Микка?