Deus operatur in arcanum modis

      Что такое дружба? Подобный вопрос вызывает смех у всех - кому дружба не ведома и задумчивость у всех, кто её имеет. Люди редко понимают фундаментальные понятия жизни, считая, что бытового понимая, с которым они сталкиваются, вполне достаточно, чтобы знать что-то в полной мере. Аллен не знал, что это, но подобно многим полагал, что знает, когда же ему пришлось хорошо задуматься над этим детским вопросом, он понял, что в сущности, не имеет представлений о дружбе. В его понимании, те вещи, которые приписывались дружбе — есть вещи естественные для взаимодействия любых людей, но когда же он осознал, что есть вещи, о которых не говорят другим людям, даже если этот другой человек — его духовник. Уолкер узнал, что прихожане не могут дружить со священником, что священники не могут дружить или не дружить с прихожанами, что этот вопрос пролегает в колеи симпатий и антипатий, а хороший священник должен как бы возвышаться над этим.       Поговорив о дружбе с сёстрами Агатой и Мирой, Уолкер узнал, что их связывают крепкие узы некровного братства. Мира рассказала юноше о своих подругах, с которыми была близка будучи ещё совсем молодой и обучаясь монашеской жизни в католическом храме. И объяснила ему, чем дружба с теми девушками отличается от сестринских чувств к Агате. Аллен был озадачен. Он ещё сильнее убедился в том, что не испытывал подобных чувств, что сестра Агата, Мира, старик Коллинз и даже настоятель для него как бы равны и он не любит кого-то больше, а кого-то меньше. Оказалось, что подобное равенство было достигнуто не открытостью сердца юноши, а как раз наоборот, тем, что оно было закрыто для всех остальных. Молодой монах осознал, что никогда и ни с кем не говорил по душам, а попытки поговорить с Кроссом всегда оказывались бесплодными, хоть тот и являлся его наставником и в какой-то мере отцом.       Поняв все эти вещи, Аллен ощутил странную, болезненную тоску. Он остро ощутил своё одиночество, духовное затворничество и впервые это затворничество не могло найти утешение в близости к Богу. Стоя за алтарём в светлом помещении, всегда так вдохновляющем Уолкера, юноша смотрел сквозь витражные стекла на небо и думал, а был ли Иисус одинок? Были ли ученики его — его друзьями? Одинок ли Бог и чувство, что щемит ему грудь от таких мыслей — дозволенное или кощунственное?       Юноша был слишком далёк от мира, он не знал многих вещей, которые в мире есть, как нечто само собой разумеющиеся, а потому, столкнувшись с отголосками этого чуждого ему мира, он ощутил, как непрочен его мир. Страшная мысль поразила его голову — а не есть ли его мир всего лишь добровольной клеткой мира другого? Но поняв эту мысль, он сразу же запихал её как можно глубже в себя. Это была слишком страшная мысль.       Отчаявшись от всех эти вопросов, Аллен впервые поднялся вечером в комнату Тики Микка не затем, чтобы прочитать молитвы с ним, не затем, чтобы наставить на путь истинный, а затем, чтобы просто побыть рядом с ним. Юноша молча вошёл в комнату, сел на стул и стал ждать, стараясь не смотреть на Тики, но не выпуская его из виду. Португальца такое поведение начало нервировать, он понимал, что с подростком что-то не так, но он не видел что именно. — Что случилось? — наконец задал вопрос мужчина, не выдержав пытки молчанием. — Я не знаю, — честно ответил Аллен и замялся. Ему так хотелось поделиться своими переживаниями, но он так привык сам разбираться со своими проблемами, молчать о том, что тревожило его, что даже желая сказать, он физически не мог начать говорить об этом. Ему было стыдно, что он пришёл сюда, отвлекая португальца от отдыха и нервируя его своим молчанием, но ему так нужно было побыть рядом с этим человеком. Больше всего на свете Уолкер хотел, что Тики сам разгадал его причину молчания, чтобы не было этого мучительного ожидания, но Микк не мог отгадать. Он смотрел и не понимал.       Уолкер вздохнул и собрался уходить, проклиная своё молчание, свою печаль и свои надежды. Он не знал, что происходит в его душе, но чувствовал, что нуждается в чем-то, а потому, его серые, тоскливые глаза с такой печалью поглядели на португальца, что так и не отгадал его печалей, что сердце мужчины дрогнуло и он, не отдавая себе отчета, подошёл у юноше и крепко обнял его.       Глаза Аллена распахнулись, но он не мог проронить ни слова. Тики тоже молчал, смущенный собственной выходкой, но чувствующий, что сделал что-то правильное. Отчего-то этот тоскливый, почти болезненный взгляд заставил его сердце заныть, а потому, обнимая монаха, он ощущал неловкость и спокойствие одновременно.       Чем дольше длилось их объятие, тем более неловко им становилось, они так глупо выдали друг друга, выдали, что им это важно, что оба хотели как можно быстрее отойти друг от друга, но не могли этого сделать, боясь ещё глубже выдать себя. Наконец Тики, как наиболее здравый из них двоих, отошёл. — Я всегда готов утешить твою тоску по съеденному пирогу, мой маленький монах, — пошутил португалец, стараясь сделать вид, что ничего такого не произошло. — Премного благодарен, — ответил Аллен, пытаясь придумать, чтобы такое добавить. Тут ему в голову пришла неожиданная мысль. — Я собственно хотел попросить… — Да? — поинтересовался Микк. — Скоро Воскресенье и я снова буду читать проповедь. — О нет! — воскликнул южанин, подняв руки в защитном жесте. — Я ещё не достиг того уровня духовного перерождения, чтобы присутствовать на воскресных проповедях. Мне хватает того, что мой маленький монах каждый вечер читает мне наставления по поводу того, чего нельзя делать.       Уолкер легко вздохнул. Ему очень хотелось, чтобы Тики пришёл на его проповедь, потому что знал, что молитвы и речи, сказанные в той непередаваемой атмосфере глубоко влияют на людей, иной раз они звучат в сердцах грешников так долго и настойчиво, что их жизнь полностью меняется. А ведь Аллен и проповедь придумал специально для мужчины. — Мне бы очень хотелось, чтобы Вы пришли, сэр, — монах с надеждой посмотрел Тики в глаза и тот поморщился. Он не хотел идти, совершенно, ни при каких обстоятельствах, но серые глаза так умоляюще глядели на него, что он ощутил странное волнение. — Я подумаю над этим, — уклончиво ответил Микк, решив, что слово «подумать» не может означать «приду», оно не указывает на обещание, а потому, ведь не всегда есть шанс ходить в церковь по воскресениям, разве нет?       Лицо юноши озарилось мягкой улыбкой. Он, конечно понимал, что Тики не обещает ему, но он сказал, что подумает, а значит есть небольшой шанс на то, что португалец придёт на воскресную службу. — Спасибо, — поблагодарил Уолкер, мягко улыбнувшись. Его до сих пор немного печальные глаза прояснились и лицо приобрело какое-то особое выражение, похожее на радость, но было в нем что-то ещё.       Юноша помолился и ещё раз поблагодарив Микка, удалился, совершенно спокойный. Но то, что внушило спокойствие одному, лишило спокойствия другого. Эти объятия показали португальцу, что мальчишка важен ему. Будучи южанином, а потому не обладая «английской тактичностью», Тики всё же не испытывал желания обниматься и целоваться со всеми мало-мальски знакомыми людьми, он вообще не особо любил тактильные контакты. Если мужчина и притрагивался к другим людям, то причин было несколько — этот человек был ему нужен, он находил того, к кому прикасался интересным и вообще хорошим малым, ну и последний случай — человек привлекал его. Аллена он и правда считал хорошим малым, но дело было в том, что объятия и хлопок по плечу или расположение дружеской руки у шеи были совершенно разные вещи. Так Микк обнимал только женщин, только тех женщин, которые были не просто привлекательны, но и интересные ему.       Стараясь не забивать себе голову, мужчина пообещал, что в понедельник отправится в публичный дом и этому наваждению наступит конец. Не мог же он в самом деле… впрочем, об этом он подумает как-нибудь потом, сначала девочки.       Дни до воскресенья пролетели быстро, как будто их и не было. Неловкость, возникшая в тот вечер, была забыта, Уолкер снова приходил к мужчине и разговаривал. После тех объятий, Аллен ещё сильнее привязался к гостю. Они стало говорить больше и разговоры их ещё несколько неловкие, уходили от религии и от вопросов нравственности, они стали касаться жизни. Юноше захотелось узнать о мире, в котором Тики побывал, о странах, которые видел. Почувствовал себя запертым, поняв, что от чего-то отказывается, молодой священник отчаянно хотел знать, что находится за стенами его мира, о чём он не ведает и насколько это важно.       Микк — любитель поболтать, с охотой принялся описывать Португалию, её жаркое солнце, играющее на гребне волны, говорить о золотистом песке, крике чаек, о рыбаках, легендах, которые они слагают, о душистых запахах цветов, имена которых он не знает, но которые всегда ассоциировались у него с родиной. Мужчина говорил без сожаления, его patria не была ему матерью, она скорее просто стала свидетельницей его рождения, но не более того. Он вспоминал о том, о чём давно не думал — о том как обжигает горячий воздух кожу, как холодит ноги море, как сверкают яркие юбки девушек, что носят украшения из ракушек и часто смеются. Потом он говорил об Испании, которую прошёл от границы до границы через юг, идя вдоль линии бесконечного моря. Говорил о цыганах, об их задорных песнях и плясках, о вздорном характере испанцев, о католических церквях и сарацинских мечетях. О горах и пейзажах, о том, как мальчишки дразнят быков, огромных и откормленных. Об испанских мотивах, танцах, о разбойниках, которые пользовались большей популярностью у народа, чем солдаты. Закончив говорить об Испании, ему вспомнилась Франция, с холодными зимами, снегом, горами и золотыми полями пшеницы летом. О странных людях, одновременно распутных и религиозных. О том, как много студентов можно встретить в Париже, как легко французы расходятся и сходятся друг с другом, как все женщины правят балом общественного мнения и обожания, как сверкает показная роскошь.       Аллен слушал всё это с восхищением, с каким маленькие дети слушают сказки, лицо его было напряжено от внимания, а взгляд так сосредоточен, что казалось, никакая деталь не может укрыться от молодого священника. Тики говорил и наблюдал за юношей и чем больше он говорил, тем больше видел за маской монаха обычного мальчишку, живого и любопытного, который с удивлением раскрывал рот, распахивал глаза, улыбался или хмурился. Всегда закрытое лицо вдруг приобрело такую живость и отзывчивость, какой нельзя было заподозрить в нём.       Микк внимательно следил за выражением лица монаха и отчего-то, когда юноша улыбался или иным образом показывал свой восторг или удивление, ему становилось весело. Несколько раз мужчина боролся с желанием положить загорелую руку на седую макушку и потрепать её.       Аллен с наслаждением окунался в чужой мир, представляя себе все эти пёстрые картины, ощущая, как что-то вдохновляющее окрыляет его. Он с доверием смотрел на гостя и впервые чувствовал себя таким открытым, что становилось даже страшно, но эта открытость была приятна. Между ними установилось доверие, они оба понимали это и старались быть как можно более осторожными, чтобы не нарушить его.       Они говорили до поздней ночи, оставшись усталыми, но довольными. Тики заметил, что когда молодой священник не читает ему морали, с ним так приятно находится рядом, так уютно, как ему не было ещё никогда в жизни. Португалец принял это и оценил, решив, что пока не наберет достаточно денег на дорогу, останется здесь. Тяготясь в первые дни тем, что живёт в доме при церкви, скудно ест и много работает, Тики стал находить особую прелесть в этом месте. Сестры Агата и Мира очень любили его и баловали наравне с Алленом. Микк тоже оценил доброту и трудолюбие монахинь, особенно тому способствовало отсутствие сексуального интереса с его стороны к двум женщинам. Он с удивлением обнаружил, что с некоторыми женщинами можно быть друзьями, конечно, не такими хорошими друзьями, как с мужчинами, но ведь на то они и женщины.       В воскресенье Тики так и не найдя должного оправдания, заставил себя пойти в церковь. Ему не хотелось этого делать, но накануне Аллен с такой надеждой попросил его прийти, что вариантов остаться дома и хорошенько отоспаться не было. Юноша обидится на него, это уж как пить дать, а потому надо идти.       Зайдя в церковь, непривычно заполненную народом, он уселся подальше от кафедры, уместившись с краю на одну из длинных лавочек. Воскресная служба шла больше часа и за это время Тики намаялся так, как не смог бы за целый рабочий день. Ему было невыносимо скучно, пение женщин нагоняло на него сон, резкий запах ладана кружил голову. Он отчаянно хотел спать и уже думал о том, а не лечь ли ему прям тут, но из последних сил держался. Ему не было стыдно за такое поведение и он решительно не понимал, почему люди так внимательно слушают молитвы, подпевают им, почему им так важно это. Микк не понимал значения церкви, её сущности, причины по которой она существовала. Почему эти люди тут? Они ведь умеют читать и молиться, зачем им церковь?       Аллен же, читавший молитвы, руководивший певчими и следивший чтобы всё шло как надо, не видел приступов убивающий Тики скуки. Обращаясь к Богу, распевая псалмы и размахивая кадильницей, он чувствовал в своей душе всепоглощающий свет, свет чистоты, что лился на него из витражных окон и звучал в его душе, как музыка. Даже если всё это была его фантазия и иллюзия, эта была такая прекрасная выдумка, лучше которой, он ничего не знал. Эта выдумка не сразу открылась ему, прошли годы, чтобы в какой-то момент, вознеся молитву к Небу, он ощутил как этот свет впервые пролился на него.       Уолкер заговорил. Его голос звучал мягко и несколько наивно. Глаза сияли, лицо казалось таким добрым, чистым и доверчивым, что прихожане невольно проникались его словами. Люди тянулись к Аллену, они видели в нём архангела, держащего в одной руке меч, а в другой огонь. Его голос был местами властен, строг и важен, а местами так ласков, как может быть ласкова мать к своему ребёнку.       Молодой монах говорил о болезни духовной, что поражает душу, обманчиво просачиваясь в неё через удовольствия, которые доступны телу. Как телесное постепенно оттеняет духовное, как плоть человеческая становится бездною, гиеною, что требует себе всё больших жертв и даров. И как в один момент душа, заточенная в клетку, не выдерживает, и погибает. Он говорил о том, как обманчиво лёгок грех, как его легко впустить в своё сердце и как жадно и быстро он погубит всё, что с таким трудом было взращено в сердце всевышним. Аллен остерегал своих прихожан от этого греха, прославляя воздержанность в вине, еде и плотским утехам. Юноша сыпал примерами из библии и жизни (эти примеры им приводили в семинарии) и чуть ли не стуча кулаком, заклинал беречь себя и свою душу.       Выбранная тема не понравилась португальцу. Он понимал, почему Уолкер решил использовать её и это неприятно кольнуло его. Мужчину раздражало, что Аллен с видом святого говорит о том, в чём ничего не понимает, чего никогда не испытывал. Легко отказаться от того, что не известно, но не просто сделать это, когда то, от чего призывают отказаться не только известно, но и желанно. Тики нравился секс, он находил его важным и значимым, он символизировал его популярность, легкость его жизни, удачливость. Это был показатель его социального статуса в его же собственных глазах. Ему нравилось, когда женщины не сводили с него откровенных взглядом, нравилось, как они просят его, как подставляются под поцелуи, как ласкают его сами. И он не понимал, что люди видят дурного в этом. Да, может быть ребенок, но ведь так уж природа устроена, от этого не убежать. Но ведь часто ребенка нет, главное быть осторожным. А если ребёнка нет, то в чём проблема? О какой нравственности может идти речь, когда подобные вещи столь естественны и приятны? Воздержанность, как и её отсутствие — это выбор каждого и Тики не понимал, почему кто-то считает, что вправе решать за него. Никакой чёрт его не искушает, ему просто нравится это. Тем более, если уж говорить о тех женщинах, с которыми он спит, то это далеко не ангелы, они сами не прочь повеселиться, они сами принимают такое решение, никто их не заставляет. А если никто никого не заставляет, то кому какое дело, чем и как они занимаются?       Португалец терпеливо дослушал проповедь, кивнув юноше, когда служба закончилась. Настроение его упало. Все эти богословские разговоры только разбередили его воображения, напоминая о том, чего у него уже давно не было. Да, чёрт возьми, он завтра же уйдёт с работы раньше и снимет девушку и никакие проповеди, никакие наивные, полные надеждой серые глаза его не остановят.       Вернувшись в комнату, Микк попытался доспать, но оказавшись на кровати, он невольно стал думать о вещах более отдаленных, чем сон. Неожиданно ему вспомнилось наивное, почти святящиеся лицо Аллена и его перепачканные шоколадом губы. Волна возбуждения прокатилась по телу и Тики с глухим стоном упал лицом в подушку. Нет, он не хотел заниматься этим сейчас, завтра у него будет девушка и он решит все свои проблемы, лучше подождать, тогда ощущения будут острее.       Пока португалец старался смерить плоть, не иначе как черти, принесли в его комнату Аллена. Заметив что Тики лежит на животе, покусывая подушку, юноша подумал, что тому больно и подбежал к кровати. Положив руки на голову мужчине, он с беспокойством спросил: — Всё в порядке?       Микку захотелось отчаянно выругаться. Ну какого Дьявола сюда принесло мальчишку? Что у него других дел больше нет? Выдохнув сквозь зубы, он сказал: — Всё хорошо, уйди.       Уолкер нахмурился, но не отошёл. Ему казалось, что с гостем что-то не так, а потому не мог покинуть его. — Может я могу помочь? — спросил Аллен, не убирая руки с волос мужчины. — Нет. Всё хорошо, — более низким тоном ответил южанин. — Я только хочу отдохнуть. — Хорошо, — неуверенно согласился юноша.       Монах пришёл сюда чтобы узнать, какое впечатление его проповедь произвела на гостя, ему показалось, что Тики был недоволен, когда покидал церковь, а потому хотел быть уверенным в этом. Но увидев что гостю плохо, Аллен тут же забыл про проповедь, думая лишь о том, что он не может ничего сделать. Посмотрев на мужчину внимательнее и заметив как тот кусает губу и рассеянно смотрит по сторонам, Уолкер решил, что тот должно быть болен, а потом оставил его на время, решив помолиться за здоровья португальца.       Когда же Аллен вернулся вновь, мужчина выглядел намного лучше, хоть и был каким-то нервным. Взгляд его был бегающим, но в целом никаких следов болезни больше не наблюдалось. Успокоенный тем, что молитва помогла, юноша покинул гостя, позволяя ему отдохнуть.