Deus operatur in arcanum modis

      Дни летели по кругу, пропитываясь кровью и отчаяньем, промозглостью и мраком улиц. Холод и сырость подвалов проникали глубоко в лёгкие, забивая их словно пыль. Где-то снаружи в таком далеком, недосягаемом Лондоне была весна. Она шла полным ходом, озеленяя парки и сады. Свободный ветер колыхал знамёна и вывески, распевая новую песню, что проникала в сердца, но не могла проникнуть сквозь бетонные стены тюрьмы.       Два месяца страданий превратились в один длинный, пахнущий кровью и смрадом день, перетекающим в ночь, когда можно было упасть без сил и забыть. Темнота сменялась клубящимся мраком от чадящих свечей в допросной комнате, запах крови смешивался отвратительными помоями камеры, и если вначале заключения ещё можно было ощутить хоть что-то человеческое, то дни смели это, обращая пленников в сломанные, механические куклы, что могли лишь есть, неразборчиво мычать и справлять естественные нужды.       Аллен Уолкер держался как мог. Он давно потерял цель и в его голове постоянно поселялась странная пустота. Вначале она пугала его, но со временем стала приносить спокойствие. Он старался не думать о том, что происходило с ним почти каждый день, но больше всего он старался не думать и не вспоминать о том, что происходило с тем, кто находился в соседней камере.       Тики давно перестал разговаривать. Его сил хватало разве что на болезненные стоны и хрипы, давно переросшие в кашель. Камера португальца была самой холодной, в ней вечно дул сквозняк, укорачивая и без того короткую жизнь заключенных. Микк цеплялся за жизнь из последних сил с неясным для самого себя упорством. Он уже давно не думал и не чувствовал, давно не вспоминал почему оказался здесь. На его глаза опустилась тяжелая пелена, отрезавшая его воспоминания и желания. Сколько раз он уже оказывался по ту сторону решётки? Казалось, что так было с первых дней жизни, но никогда заключение не было столь мучительным.       Тики многое хотел сказать поначалу, но с каждым ударом по голове или рёбрам, с каждой новой кровоточащей раной он забывал. Мальчишка за стеной был тих, но он находился там и его дыхание успокаивало. Тики много раз ненавидел Аллена Уолкера, множество раз ему казалось, что если бы их не разделяла стена, революционер давно бы погиб от рук португальца. Этот рок, эта ярость, этот ком чувств, которые невозможно было даже осознать, сводили его с ума. Мальчишку хотелось защитить так же сильно, как и уничтожить. Кажется, Тики Микка окончательно покинули остатки разума.       Время шло, тело медленно умирало от незаживающих ран и язв, от тяжелого, сотрясающего кашля. Петля казалась избавлением. Хотелось молиться, впервые в жизни Тики Микк хотел молиться о том, чтобы движущаяся к нему смерть наступила как можно быстрее — его и Аллена Уолкера. ***       Говард Линк устало тёр переносицу, бесконечная усталость, скопившаяся за почти год напряженной работы, становилась всё более неподъемным грузом. Ему было тошно от самого себя и от всего, что творилось его руками и от его лица. Справедливость. Когда-то он думал, что будет служить именно ей, теперь же он сам не знал, кому служит. Вспоминая себя пять лет назад, инспектор не мог не ощущать отчаяние и отвращение к самому себе. Каким он был тогда: наивным, глупым мальчишкой, готовым своей грудью закрывать от пуль, и кем же он стал сейчас?       Расследование уже два месяца топталось на месте, всех кого можно было взять, он взял, бывшие солдаты, прошедшие войну в Афганистане, рыдали на его допросах, выворачивая свои желудки и сердца. Революционеры ушли в подполье, но часть из них оставили свои следы на кораблях. Рувилье создал оперативную группу за рубежом, чтобы выловить всех крыс, рванувших на континент. Многие уже были ликвидированы, только парочка влиятельных персон всё никак не желала покидать уютные норки. Эти Ли, и ещё несколько фамилий, найти их оказалось сложнее, но Линка волновало другое.       Аллен Уолкер молчал. На теле бывшего священника и португальца уже не осталось живых мест, но революционер не сказал ни слова. Похоже, этот человек действительно ничего не знал, и глава оппозиционного штаба давно сомневался в преданности мальчишки или же, что более вероятно, вёл свою игру. Про Эрнеста не было слышно давно. Линк знал, что делом Эрнеста доверили заниматься другому, более опытному следователю, вначале это сильно оскорбило Говарда, а после, наоборот, успокоило. На его руках уже достаточно крови, пусть же кто-то другой окунает свои белые перчатки полицейского в эту мутную, кровавую жижу. Руководство теряло терпение, а вместе с терпением доверие, но Говард знал, Уолкеру нечего сказать. — Ещё месяц и он умрет на допросе, так ничего не сказав, — произнёс Линк на очередном отчёте, проходившем каждую неделю в головном офисе подразделения Скотланд-Ярда по борьбе с инакомыслием. — Значит, Вы плохо работаете, — раздражено произнёс Рувилье. — Этот человек либо действительно ничего не знает, либо не расколется даже, если мы проденем его кишки через игольное ушко. — Говард и сам не знал, почему решил возразить, раньше он никогда не возражал, но усталость придала ему уверенности и злости. — Его и этого даго нужно публично казнить, зачитав обвинения. Смысла истязать их уже нет, один — не жилец, а другой держится из последних сил. Они умрут на допросе, так не лучше ли повесить их, прибив позорные таблички, пусть их товарищи полюбуются на своих героев.       Повесить. В свете того, что происходило с этими людьми на протяжении месяцев, повешение было актом милосердия. Сейчас смерть было самое большее, что мог предложить Говард Линк.       Судебное заседание затянулось. Материалы дела, собранные на Аллена Уолкера, были размером с небольшую книжку, но даже будь бы они толщиной с Библию, его вина вряд ли бы стала меньше. Пришлось повозиться с даго, чтобы все его судебные приговоры и характеристики пересекли Ла-Маншский пролив, но спустя месяц все листы были сшиты и лежали перед судьей.       Линк сидел на скамье рядом с двумя офицерами, занимавшимся делом о революционерах. Все они выглядели усталыми и мрачными, взгляды их тяжело осматривали зал, огибая место, замкнутое высокой решеткой. Линк тоже не мог смотреть в том направлении. При свете дня видеть то, во что он и его коллеги превратили Аллена Уолкера, было слишком страшно даже для него.       Аллен мрачно смотрел на судью — бледного, худого мужчину лет сорока пяти в черном судейском платье в дурацком белом парике. Уолкеру уже давно было всё равно, что с ним сделают, у него не осталось сил на борьбу и сопротивление. Он давно позабыл молитвы, потерял веру и цель, только в глубине серых глаз, где-то там, у самого зрачка, теплилось что-то неясное, принадлежащее живому человеку не потерявшему рассудок.       Раньше он непременно сошёл бы с ума, теперь же, слушая длинный список обвинений в грабеже, убийстве и шпионаже, в предательстве и измене родине, он не чувствовал ничего. Государственная машина перемолола его в муку, как перемолола десятки других до него и перемелет сотни после.       Удар судейского молотка вывел его из лёгкого оцепенения, зрители встали и под громогласное: «Виновен» устремили лица в его сторону. Смерть смотрела не него его глазами, отчего уголки губ Аллена дрогнули в бессильной пародии на улыбку. Скоро всё закончится.       Взгляд Говарда Линка невольно встретился с пустыми глазами заключенного, по телу мужчины пробежала дрожь. Что-то роковое, смертельное было в этом лице, непредотвратимое для него самого. Аллен Уолкер в последний раз взгляну в глаза своего мучителя. Этот взгляд навсегда отпечатался в сознании Говарда Линка.       Португальца судили заочно. Мужчина был так слаб и болен, что никто не решился вести его в здание суда, боясь, что несчастный испустит последний дух, не дослушав приговор. Пусть он не доживёт до его исполнения, но он должен был быть осужден.       Ночь перед казнью была самой длинной в жизни Аллена Уолкера. Рассудок, поврежденный под пытками, ожил и в насмешку над ним самим вспоминал, окуная вчерашнего мальчишку в ужасы пережитых лет. Он почти не помнил лица своего отца, и было так горько идти на эшафот и думать, что последнее важное и светлое оставило его в предсмертный час. Воспоминания плыли медленно и мучительно. Потухшее, словно на фотографии, лицо Мариана Кросса, монашек, прихожан, бывших друзей и врагов. Смерть стояла по ту сторону решетки, ожидая его. Она тянула свою костлявую руку к лицу юноши и криво улыбалась, она давно ждала его.       Воспоминания накрыли волной. Ночь казалась бесконечной и горькой, не в силах выдержать это душевное волнение, Аллен вцепился в толстые решетки окна, приподнимаясь к воздуху. Больной взгляд зацепился за светлеющее небо. Это был рассвет. Самый последний, самый яркий и самый желанные рассвет в его жизни. Золотистые лучи солнца лениво ползли по стенам тюрьмы, все выше и выше, стремясь достигнуть свежего, чистого неба. Аллен замер. Словно зачарованный, он до рези в глазах, отвыкших от яркого света, смотрел в это небо, маленький ярко-голубой кусочек свободы и плакал.       Аллен не знал, сколько времени простоял так, щурясь залитыми слезами глазами в небо, пока чьи-то грубые руки не подхватили его и силой не вытолкали из камеры. Ноги не слушались, а в голове царила тишина. Он не запомнил дорогу до подмостка у которого уже стоял Тики. Португалец выглядел совсем плохо, кажется, он даже не понимал, что с ним происходит. Золотистые глаза были окутаны дымкой, сквозь которую не могло бы пробиться даже самое яркое солнце. Аллен вздрогнул.       Их поставили рядом друг с другом, накинув толстые пеньковые петли на шеи. Весенний ветер колыхал грязные волосы. Аллен прикрыл глаза. Он понимал, что сейчас он умрёт, но в его душе не было страха. Смерть давно поджидала его за поворотом, и вот он наконец пришёл к ней. — Малыш, — тихий шепот, больше похожий на шорох или на свист, раздавшийся сбоку заставил Аллена вздрогнуть. Серые глаза распахнулись и обратились к человеку справа. — Я так и не сказал тебе. Я был рад встретить тебя в своей жизни.       Последние слова Тики потонули в резком приступе боли. Табуретка, на которой стоял Уолкер, резко ушла из-под ног, горло его охватило пламя и секундная боль, пронесшаяся звуком ломающейся шеи. +++       Рувилье сидел в кабинете, покуривая дорогую, американскую сигару, глядя в окно. Битва ещё не была выиграна, война не закончилась ни с одной стороны. На столе перед ним лежала записка — истертая, испачканная записка, пахнущая алкоголем, это было письмо. — Я был о Вас лучшего мнения, инспектор Говард Линк, — усмехнулся Рувилье, комкая письмо и бросая его в урну, — но Вы снова подвели меня.       Война не была окончена, она продолжала приносить потери, тяжелые и не очень. Это письмо ему передали пару часов назад курьером, а час назад корнер срочно доложил ему, что тело инспектора Линка было найдено в его квартире с простреленной головой. Всё-таки Говард Линк оказался тем ещё романтиком. Добрая душа. Однажды и сам Рувилье был таким, но ему хватило сил двигаться дальше. Всё дело в умении понимать жизнь. Линк жил надеждой и верой в собственное дело, как жил Уолкер, как жил Эрнест и многие другие, кто берет в руки красный флаг или надевает полицейские погоны, но лишь те, кто умеют видеть суть, отравлять собственное сердце и разум, могут идти вперёд.       На столе лежало и другое письмо. Агенты сели на хвост другому революционному семейству — чете Чанг, звавшейся некогда Ли. Что ж, это не конец, однажды кто-то из них победит, когда и где — неизвестно, быть может, лет через сто, а может быть уже завтра. На востоке поднимался тяжелый ветер, новая угроза шла со стороны Германии, небо пахло грозой. Что-то случится, что-то изменится, кто знает, быть может, умереть до того, как грянет гром было не столь плохой идей?       Рувилье усмехнулся. Жизнь непредсказуема, но он умел понимать намёки. Одни пешки падают, а на смену им приходят новые, и даже если в борьбе он потерял одного фрезаря, у него ещё остался один. На черно-красной доске оставались другие фигуры, никто не вспомнит ни Аллена Уолкера, ни Говарда Линка, и уж тем более тех, кто оказался втянут в эту мясорубку случайно, зацепившись за две яркие фигуры. В мире ещё много Алленов Уолкеров и совсем скоро появится один из них.