Обо всех понемногу

За этот день на них навалилось слишком многое. Но для де Сарде и правда о собственном происхождении, и попытка переворота меркли перед известием о болезни Константина. Страх и беспокойство за самого близкого человека так и норовили затмить все остальные эмоции. Эрик сам не понимал, как смог сдержаться сам и даже попытаться успокоить Константина. И хоть эта суматоха с переворотом помогла немного отвлечься от беспокойства о больном кузене, но это не значит, что де Сарде совсем перестал беспокоиться. И именно беспокойство заставило Эрика пойти на поводу умоляющего взгляда Константина и остаться в эту ночь с ним. Сейчас, при взгляде на дремлющего на его плече Константина, в душе поднимались те же эмоции, что он испытывал при взгляде на больную мать. Эмоции, которые, как он надеялся, остались на континенте. Но судьба явно была не очень благосклонна к Эрику де Сарде, если в который раз он получал от неё удары с самых неожиданных сторон. Удары по самому дорогому, что у него было. Стараясь отвлечься от тягостных размышлений он переводит взгляд на Константина. Аккуратно, кончиками пальцев отводит упавшие на его лоб светлые пряди, гладит по скуле, едва касаясь проводит по щеке и замирает в считанных миллиметрах от губ, с трудом сдерживая желание прикоснуться. Константин неожиданно открывает глаза и де Сарде резко отдёргивает руку и пытается как ни в чём не бывало улыбнуться. Но кузен, похоже, и не замечает его кривой улыбки. Он лишь внимательно всматривается в лицо Эрика, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую его черту. Словно видит его в последний раз. — Можно я кое в чём признаюсь? — тихо спрашивает Константин и отводит глаза, стараясь не встречаться с де Сарде взглядом. — Да, конечно, — Эрик озадаченно поднимает брови. Константин, тяжело вздохнув, приподнимается и выдыхает де Сарде в губы: — Я люблю тебя. Всегда любил, — и во взгляде столько отчаяния, будто он уже приготовился к тому, что Эрик после этих слов тут же уйдёт и оставит его одного. У де Сарде перехватывает дыхание и от признания, и от его отчаянного взгляда. — Я знаю, хороший мой. Я знаю, — Эрик обхватывает бледное лицо Константина ладонями и ласково целует, едва касаясь губ. — Я тоже тебя люблю, чудо моё. — Тогда почему ты… — удивление во взгляде Константина выплескивается чуть ли не через край. — Ты же понимаешь, как бы твой отец на это отреагировал, — лицо де Сарде кривится от боли. — Я ведь давал обещание никогда тебя не бросать, а князю было бы всё равно, что и кому я обещал, отослал бы меня куда подальше, а ты бы остался там один, — Эрик укладывает голову Константина себе на плечо и шепчет, прижавшись щекой к его макушке: — Я просто боялся оставить тебя одного. Константин с трудом сдерживает рвущиеся с губ ругательства в адрес отца, как никто понимая, что де Сарде прав. Князь д’Орсей не любил, когда его игрушки выходили из-под контроля. Родственных чувств к племяннику, как и к сыну, он никогда не испытывал, всегда относился к нему как к инструменту, пусть куда более полезному и послушному, чем родной сын, но всё же инструменту. — Но кое за что твоему отцу можно сказать спасибо. Константин поднимает голову и нахмурившись смотрит на де Сарде. — За тебя, — Эрик улыбается и целует его в нахмуренный лоб. А после устало вздыхает и трёт глаза. — Нам обоим нужно отдохнуть. Спи, родной мой, — он ласково касается губами виска возлюбленного и крепко прижимает его к себе. Константин послушно закрывает глаза и через какое-то время уже тихо сопит, уткнувшись носом в шею де Сарде. Сам же Эрик ещё долго лежал без сна, а в голове крутилась только одна мысль: “Я тебя спасу, обещаю. Чего бы мне это не стоило”.