в моей смерти прошу винить Ойкаву Тоору

Люди всегда полагают, что самоубийцы кончают с собой по какой-то одной причине. Но ведь можно покончить с собой и по двум причинам.

Альбер Камю

Ивайзуми не помнит, когда это началось. Может, еще в университете, хотя и в старшей школе не тянуло. Пока все одноклассники активно занимались, Ивайзуми откровенно скучал на скамейке запасных, потому что перекидывание и отбивание мяча его ни капли не интересовало. В его глазах бейсбол выглядел абсолютно переоцененной игрой. А то как парни расхаживали с битами, закинутыми на плечо, пряча глаза под низко опущенный козырек кепки, и вовсе выглядело комичным. Они мнили себя профи, хотя только недавно научились попадать по мячу с расстояния трех метров. И никаких хоум-ранов. К тридцати годам интерес к бейсболу так и не проснулся, хотя смотреть игры приходится чуть ли не каждое ночное дежурство. Потому что, кроме Ивайзуми, в третьем полицейском участке района Синдзюку бейсбол любят все. Матч прерывается короткой рекламой, а вместе с ней начинается активное перелистывание каналов на служебном, висящем в приемной телевизоре, где днем пускают ролики о правилах поведения при пожарах, наводнениях, террористических угрозах и прочих важных вещах, на которые никто не обращает внимания. Кто вообще станет пялиться в телевизор, когда сидит в полицейском участке? — Вот это он выстрелил! — Танака имитирует замах битой, едва не попадая локтем в нос Ямамото. — Мне бы в форму вернуться, смог бы не хуже. — Я видел, как ты себе дубинкой по голове заехал при задержании, — смеется Тора, не обращая внимания на недовольное цоканье Рю, — тоже мне, бейсболист. — Я хотя бы не мажу, когда стреляю. — Кажется, Танака спор выигрывает. Ямамото раздраженно складывает руки на груди и хмурит брови, так ничего и не ответив. В участке их пятеро. Куроо спит в дежурке — кто-то должен следить за телефоном хотя бы для вида, — а Кетани сложно назвать компанейским парнем. Остается только компания двух экс-бейсболистов, телевизора и кофе из автомата, и Ивайзуми не может определиться, чему из трех составляющих он рад меньше всего. Хотя нет, может. Меньше всего в эту ночь он будет рад трупу, но осталось совсем немного времени до конца дежурства. Каких-то семь часов и тридцать семь минут. Его дежурство началось двадцать три минуты назад. Одновременно с началом гребаного бейсбольного матча. Реклама мельтешит белоснежными улыбками, стиральными порошками и мармеладными мишками с очередным химозным вкусом. Ивайзуми задается риторическим вопросом: кто вообще на это ведется? Но решает разумно промолчать, узнав свою зубную пасту в следующем ролике. До конца дежурства остается семь с половиной часов. Можно немного подремать. — Йоу, народ, — сонный голос Куроо из-за спины прерывает тараторящий голос комментатора. Ивайзуми выбирается из самого угла дивана, хватаясь рукой за спинку — он ведь так хорошо задремал, — чтобы сесть повыше. — У нас труп. Говорят — самоубийство, но освидетельствовать надо. — Крови много? — Ямамото не отвлекается от просмотра. Правильно, труп ведь не на площадке. — Не могу спать нормально, когда на кровищу насмотрюсь. «Тогда как ты работаешь в полиции?» — резонно хочет спросить Ивайзуми, но вместо этого скрипит дермантиновым покрытием дивана, поднимаясь на ноги. Нет, труп все-таки лучше бейсбола. — Удушение. — У Куроо на лице отпечаток ручки и желание послать все к черту. — Или от синюшных лиц тебе тоже плохо спится, солнышко? — Не трогай его, — говорит Ивайзуми, стягивая со стола джинсовую куртку с жетоном и наручниками в карманах, — я сам поеду. В конце концов, он здесь единственный детектив. В машине их оказывается трое: один отключается, стоит только завести двигатель, а другой... все еще не компанейский. Кетани в привычном тяжелом молчании сидит на заднем, смотрит куда-то в окно — за ним дождь хлещет в три ведра, — зависая в своих мыслях. Могло бы выглядеть даже романтично, будь это кто угодно другой. Ивайзуми выключает звук навигатора, жалея сон Куроо, и едет точно за зеленой стрелкой, ведущей в один из двух десятков лав-отелей Синдзюку. Хочется пошутить что-нибудь гадкое про секс, в котором всегда кончает кто-то один, но Куроо по-прежнему спит, а Кетани… В общем, без шуток. Вызов поступил уже от скорой. Любую неестественную смерть они обязаны освидетельствовать и подкрепить судебно-медицинской экспертизой, поэтому их бравый отряд мчится через дождь, разбивая колесами неоновые лужи. Толком им ничего не сказали. Смерть в результате асфиксии, найден повешенным на ремне, следов борьбы на теле нет. Суицидники любят лав-отели: обслуживающего персонала почти нет, номера уединенные, камеры тоже не предусмотрены. Хотя, если хорошенько поискать, можно найти парочку в самих номерах, а себя — на порнхабе в разделе «подглядывания». Десять минут по скользким дорогам проходят в траурном молчании, изредка прерываемом храпами Куроо и его попытками поговорить с кем-то во сне. Кажется, все попытки провалены. Так ему и надо. На блестящей от дождя парковке, где Ивайзуми оставляет служебную хонду, — машина скорой помощи с выключенными мигалками. Торопиться уже некуда. Куроо трусцой пробегает мимо, перескакивая через две лужи, и запрыгивает под козырек. Ивайзуми следует его примеру. Кетани плевать на дождь. Он, ссутулив плечи и спрятавшись поглубже в ворот форменной куртки, медленно плетется в сторону входа, осматриваясь по сторонам. — Что он делает? — спрашивает Куроо, пока его пальцы пытаются высечь колесиком зажигалки искорку из кремня. Газовый огонек вспыхивает только с третьего раза. Куроо глубоко затягивается, тут же выпуская дым. — Камеры что ли ищет? — Походу. — Ивайзуми пожимает плечами. В такие моменты Кетани напоминает пса, взявшего след. Если вобьет что-нибудь в голову, уже не остановишь. Качество для копа хорошее, но парочку дел своей усердностью он запорол. — Кетани, хватит шляться! — кричит Куроо, и с его челки срываются пару капель дождя прямо на сигаретную бумагу. — Сука! Он раздраженно тушит сигарету о мусорный бак, резко выдыхает оставшийся дым и заходит в отель, хлопнув дверью. — Ничего? — Ивайзуми пробегается глазами по парковке, пытаясь заметить камеры. Но на улице дождь, фонари слепят глаза, стоит поднять голову, а в остальном — полная темнота. — Да ладно тебе, просто суицид. Не в новинку. — Ладно. С этим «ладно» Кетани заходит под козырек, решив сторожить вход от всех любопытных. Ивайзуми оставляет его закуривающим сигарету, заходя в приятный полмрак коридоров. Лав-отель совсем не примечательный. Ивайзуми сам бегал в такие, пока не съехал от родителей. Приглушенные красные неоновые ленты под потолком, двери, на которых только номерки, в проходах между коридорами — шторы из прозрачных бусин, завораживающе переливающихся в полумраке. Вместо администратора — автомат с ключ-картами. Максимальная интимность и анонимность. Вдалеке коридора матерится Куроо — его взъерошенные черные волосы в неоновом свете отливают рыжиной, — Ивайзуми слышит: «Тебя здесь не хватало», догадываясь, что по-тихому не получится. — А ты сможешь как-то справиться без меня? Расскажи, — говорит Дайшо, когда Ивайзуми заглядывает в открытую дверь номера, — будет интересно послушать, Куроо-кун. — Он сдувает прилизанную челку со лба, сверлит Куроо непродолжительным взглядом и отворачивается. — Будто мне твою рожу приятно видеть спросонья. У этих двоих война уже который год, без победителей и проигравших, без цели — просто война, в которую им нравится играть. Будто никто из участка не знает, что Дайшо просыпается в постели Куроо каждые выходные. Будто никто не понимает, что они образуют идеальную пару в своей великолепной язвительности. Будто никто не видел, с какой скоростью Дайшо прилетел в больницу год назад к — совсем не серьезно — раненому Куроо. — Привет, Дайшо. — Ивайзуми ничего особенного к нему не испытывает. Он вообще криминалист отличный, пока рот не открывает. Тот в ответ салютует пальцами ото лба, тут же принимаясь натягивать резиновые перчатки. «Ну, что тут у нас», — думает Ивайзуми и проходит в номер. Первым он видит даже не труп, а его отражение в огромной лавовой лампе. Пузырьки апельсинового цвета лениво перекатываются, рождаясь на дне из атомного гриба. Отражение искажает реальность. На секунду Ивайзуми кажется, что в номере два трупа, но это всего лишь оптическая иллюзия. Хотя не зря же говорят, что самоубийца убивает сразу двух людей: себя и самого близкого человека. Лавовая лампа гипнотически притягивает внимание, а двойное отражение в стекле отдает чем-то сюрреалистичным. Кто-то вошел в зазеркалье и не вернулся. Теперь ему предстоит целую вечность скитаться по зеркалам в попытках найти тело или успокоить душу. Ивайзуми поворачивает голову на проходящего мимо Куроо, который закончил флиртовать с Дайшо. В реальности труп выглядит… как труп. Мысли о двойниках, зазеркальях и прочей ереси уходят, когда Ивайзуми слышит резонное замечание: — Странное положение тела. — Куроо присаживается напротив скрюченного здорового мужчины, чью шею обвивает широкий кожаный ремень, упираясь бляхой прямо в кадык. — Он как будто уснул, а не повесился. Другой конец ремня привязан к дверной ручке, кажется, совсем не туго. Ивайзуми наклоняется к ручке, обматывает палец рукавом куртки и толкает дверь. Она скрипуче подается назад, захлопывалась с тихим клацаньем замка. Но узел из ремня выдерживает, завалив тело сильнее назад. — Ремень привязан крепко. — Ивайзуми распрямляет спину — позвонки хрустят и ноют, — снова бросая короткий взгляд на лампу. В ее отражении мир все такой же искаженный, но теперь он видит еще и своего двойника. — Дайшо, что скажешь? Дайшо ничего не говорит. Пожимает плечами, даже не поворачивается, коршуном склоняясь над своим чемоданом. — Он занят, — как бы невзначай кидает Куроо. Ивайзуми только улыбается, качает головой и отмалчивается на эту ремарку. Война войной, а секс по расписанию. Ивайзуми бегло осматривается: расправленная кровать, но простыни несильно помяты, будто кто-то просто прилег. На столе полупустая бутылка дорогого шампанского — такое в лав-отелях обычно не подают — и два — два — бокала. — Кажется, с ним кто-то был. — Ивайзуми подходит ближе к столику, тянет руку, замотанную в рукав куртки, к бокалу, но получает легкий шлепок по ладони. — Это вам только «кажется», — Дайшо злобно зыркает из-под челки, уводя бокал у него из рук, — а я знаю наверняка. И хватит мне тут отпечатки стирать. Зря я что ли посреди ночи приперся? — Не нуди, — раздается голос Куроо с другого конца номера, на что Дайшо лишь нервно хмыкает. — Их было двое, — выносит вердикт Ивайзуми, как вдруг Дайшо непреклонно заявляет: — Их было трое. — А под протяжное «о» Куроо добавляет: — Жертва и еще двое. Отпечатки одного повсюду, отпечатки другого только на дверной ручке. В том числе и на ручке с суицидником, которого, кстати, зовут Ушиджима Вакатоши. Дайшо протягивает Ивайзуми паспорт и кожаное портмоне. Он тянется за ними через столик, но наглец резко одергивает руку и подает резиновую перчатку взамен. Ивайзуми раздраженно выдыхает, выхватывая перчатку из рук ухмыляющегося Дайшо и просовывая в нее правую ладонь. — И не надо так нервничать, детектив Ивайзуми. — Он отдает вещдоки: кидает на стол, не обращая внимания на вытянутую руку, и возвращается к бокалам. — Мы тут все работаем ночью, — шипит напоследок, ни к кому не обращаясь, после короткого: «Ой, да заткнись, а?» — от Куроо. Ушиджиме Вакатоши двадцать семь, в его портмоне половина месячной зарплаты Ивайзуми, куча визиток и парочка чеков, один из которых из отеля. — Зачем брать с собой столько денег, если собираешься умирать? — Ивайзуми запихивает купюры обратно в портмоне, возвращая вещдок Дайшо. Зачем вообще сводить счеты с жизнью в каком-то дешевом отеле, когда у тебя столько денег? — Может, шлюху снимал? — размышляет Куроо, осматривая ящики с разнообразными секс-игрушками, стимуляторами и прочей хренью. — А с каких пор тебе платят за секс? — комментирует Дайшо, проходя мимо сидящего на корточках Куроо, не забывая коленями пихнуть его в спину. Ивайзуми закатывает глаза, отворачиваясь от бессовестных заигрываний на рабочем месте. Здоровый человек в этом не увидит и намека на флирт, но сейчас почти час ночи, они в номере лав-отеля осматривают труп суицидника; для них троих — это рутина, для кого-то — сущий кошмар, поэтому кто здесь здоров, а кто болен — вопрос риторический. Ну, разве что с трупом без вопросов — он точно мертв. — Говорил же, банальный суицид, — уверенно заявляет Куроо, в ответ пихая Дайшо в бок, и довольно скалится на злобный взгляд исподлобья. — Банальный здесь только ты, — Дайшо ныряет рукой куда-то за прикроватную тумбочку, пытаясь до чего-то дотянутся. А после коротких «блядь» и «да сука» вытаскивает аккуратно сложенную бумажку. Пару секунд, пока он читает что-то на клочке бумаги, проходят в молчании и переглядываниях. Если это предсмертная записка — внутренне Ивайзуми уверен, что это она, — его близкие хотя бы получат ответы на вопросы и будут винить себя либо чуть больше, либо чуть меньше. — Что там? — не выдержав театральной паузы, спрашивает Куроо, хрустя пальцами. — Ваша головная боль. — Дайшо протягивает Ивайзуми записку с единственной фразой:

в моей смерти прошу винить Ойкаву Тоору

Ивайзуми думает: «Мог хотя бы уточнить, какого именно».

***

В мире Ивайзуми целых два Ойкавы Тоору, и оба — птицы не его полета. У первого контракты на миллионы йен с модными домами, десятки перелетов за месяц и лучшие подиумы мира. У второго личная колонка на целых два разворота в одном из самых желтых и скандальных журналов Токио. И обоих не поймаешь даже с ордером. А еще у Ивайзуми отпечатки пальцев двоих неизвестных, суицидник, которому могли помочь суициднуться, предсмертная записка, один единственный свидетель и головная боль. Как и предсказывал Дайшо. — Так нашли того свидетеля? — Куроо сидит на краю стола, крутя пальцами ручку Ивайзуми. Чем его не устраивает своя, Ивайзуми не знает и знать не хочет, а вот вернуть свою ручку не против. — Сам заявился в участок. Сидит в приемной. — Ручка скачет в очередном сальто. Он ловит ее на лету под озадаченный взгляд Куроо. — Ты у меня вечно ручки таскаешь, — отвечает Ивайзуми, пряча ее во внутренний карман жилетки. — Его зовут Ханамаки Такахиро. Веди его сюда. Куроо лениво сползает со стола, зевает на ходу и плетется к дверям, всем своим видом давая понять, как он устал и вообще: «Сколько можно меня гонять, Ивайзуми, я не лично к тебе нанимался работать». Будто это Ивайзуми заставлял его торчать в своем кабинете и грызть ручки. Ивайзуми расслабленно откидывается на спинку стула, заводя руки за спину, разминая плечи. Он смог урвать у ночи целых четыре часа сна, в которых видел непрекращающийся сон о двойниках, зазеркальях и красных апельсинах. Таких красных, что жгло глаза. Потом оказалось, что глаза ему жгло утреннее солнце, потому что какой-то придурок — не исключено, что он сам — не опустил жалюзи. По-хорошему, уйти бы доспать домой — смена закончилась еще в восемь утра, — но кошмар, две кружки кофе и предсмертная записка не дадут ему уснуть. Поэтому он торчит в участке, ждет пока кофе перестанет действовать, а Куроо приведет свидетеля. Куроо справляется первым. — Ханамаки Такахиро, как просили, — Куроо пропускает в дверь свидетеля, закрывает ее с обратной стороны, тут же заглядывая в приоткрытые створки жалюзи. Корчит какую-то гримасу, которую Ивайзуми считывает, как «вау, он такой странный» и тычет пальцем в этого Такахиро. — Присаживайтесь. — Ивайзуми кивает на стул напротив, мысленно соглашаясь с Куроо. Ханамаки Такахиро — парень чуть за двадцать с едва заметной щетиной, в огромных красных очках — как апельсины во сне Ивайзуми — и волосами отцветающей сакуры. Он заваливается на стул, закидывает ногу на ногу, кладет локоть на стол, щекой упираясь в кулак. И говорит: — Если что, я его не убивал. — Ханамаки сдвигает очки на кончик носа. Ивайзуми видит мешки под глазами, замыленный взгляд и зрачки размером с черную дыру. — Я и так из-за этого… парня ночью плохо спал. — А мне кажется, ты плохо спал из-за наркоты, — Ивайзуми ухмыляется и смотрит прямо в черную бездну чужих глаз. До торчков ему нет никакого дела, а если будет полезным, то и отпустит без справки в диспансер. Ханамаки возвращает очки на переносицу, прячась в своем мире доз и приходов. В мире радиоактивных апельсинов и марок под языком. — Я нашел его таким, — говорит он, прежде чем Ивайзуми решает вызвать скорую, потому что парень зависает в пространстве на добрые полминуты. — Дверь в номер была приоткрыта, ну и я заглянул. — Так ты не только наркоман, но и вуайерист? Нравится подглядывать, как другие люди занимаются сексом? Ханамаки снова зависает. Интересно, под чем он? Вряд ли что-то тяжелое: речь достаточно связная, мыслит тоже логично. Может, отходняки? — Притормози, шеф. — Ханамаки убирает очки на голову. Ивайзуми снова окунается в бездонные зрачки. Даже смотреть страшно. — Дверь была приоткрыта, за ней тихо было. Ну, ты должен знать, что в таких местах редко бывает тихо, — он хмыкает, опускает взгляд, ковыряя кромкой ногтя край стола. — Я дверь хотел закрыть, ну, заглянул из любопытства, а там он сидит с ремнем на шее. Есть чем горло промочить? Ивайзуми кивает на кулер с водой в углу. Ханамаки неуверенно поднимается со стула, его штормит — точно отходняки, — пальцам не сразу удается вытащить бумажный стаканчик из стопки. Кулер пару раз булькает — Ивайзуми не нарочно узнает в пузырьках воздуха лавовые апельсины из лампы, — наполняя стакан прохладной водой. Выпивает воду залпом и наливает еще. — Я тогда только проснулся. — Ханамаки возвращается за стол, ставит стаканчик, пальцем отодвигая его подальше от края. — Еще ничего не принял, поэтому на приход списать не мог. Вызвал скорую, но потом... — Пальцы дрожат, когда он возвращает очки на нос. В кабинете по-утреннему ярко, даже у Ивайзуми глаза болят. — Потом зассал и удрал. Любой коп, — секундная осечка и затравленный взгляд из-под очков, — любой полицейский поймет, что я торчу, а мне лишние проблемы с законом не нужны. До меня только утром дошло, что если там были камеры или кто-то видел, как я убегаю, сразу повесят труп на меня. — А мог кто-то видеть? — Ханамаки пожимает плечами. Ивайзуми вздыхает. Информации, конечно, кот наплакал, хотя плакать пристало сейчас самому Хаджиме. — Я думал, почему открыта дверь? — Ханамаки бегло озирается через плечо на дверь кабинета. — Люди всегда закрывают двери, тем более когда занимаются сексом или собираются умереть. Но он не закрыл дверь. Почему? — Снова хватается за стаканчик, делает пару крупных глотков и вытирает рот рукавом толстовки. — Может, он хотел, чтобы его спасли? — А может, кто-то выбежал из номера и не закрыл за собой дверь? — Его убили? — почему-то шепотом спрашивает Ханамаки и снова озирается на дверь. Не найдя за спиной конвоя, расслабляется, снова распластавшись по стулу. — Это еще предстоит выяснить. Ханамаки кивает, упираясь взглядом в стол. Очки-апельсины сползают на самый кончик носа. Кажется, он опять зависает в пространстве, и кокаиновый мир оседает в его зрачках черной дырой. — Чеши отсюда, пока я наркоотдел не вызвал, — благословляет наркошу в добрый путь Ивайзуми, пока того окончательно не начало плавить. Ханамаки забирает стаканчик и уходит, дважды запинаясь о свои же ноги. А по внешнему виду и не скажешь, что торчит. Выглядит очень опрятно, даже ухоженно. Толстовка и кроссовки явно брендовые. — Ты это, — говорит Ивайзуми ему в спину, — завязывай. А вот шнурки, с наркотиками или петлю на шее — пусть решает сам. Ханамаки закрывает за собой дверь. Ивайзуми думает: «И правда, люди ведь всегда запирают двери, а когда собираются покончить с жизнью — не зовут еще двоих, чтобы посмотрели (или поддержали?)». И если с первыми отпечатками вопросов не возникло — Дайшо еще на месте определил, что они принадлежат Ушиджиме, — то с двумя другими возникают, и весьма серьезные. Или, скорее, не вопросы, а недоразумение, ведь Ойкавы Тоору тоже два. И абсолютным сумасшествием будет, если они оба той ночью были в номере элав-отеля. А достать отпечатки хотя бы одного из них — тот еще геморрой.

***

Куроо настойчиво его отговаривал, а Бокуто советовал поехать домой и выспаться. Ивайзуми — ничего неожиданного — не послушал ни того, ни другого, и теперь торчит на каждом светофоре по полторы минуты, чтобы попасть из Синдзюку в Сибуя. Акааши сказал, что Ойкава Тоору номер один — он же модель — сейчас на какой-то супер-фэшн-съемке и вряд ли Ивайзуми попадет в студию хоть с ордером, хоть с Иисусом Христом на кресте, короче: «Без вариантов, Ивайзуми-сан, можете не пытаться». Но «без вариантов» у него только любимое пиво, а для всего остального не нужен ни ордер, ни Мастеркард. И вообще, Акааши Кейджи для него — все так же неразгаданная загадка, который, то ли колдовством, то ли еще каким хреном достает информацию из ниоткуда, и всегда почему-то верную. «Ведьма!» — хочет сказать Ивайзуми. «Хакер» — деликатно поправляет его Акааши даже в собственных мыслях. Ивайзуми думает: «Хакер так хакер» — и трогается с места, в очередной раз ругая себя за выбор машины вместо метро. С этими бесконечными светофорами с ума сойти можно, если он уже не сошел. Сибуя лопается мыльным пузырем от количества людей. Самый разгар рабочего дня, а прохожих как будто не меньше, чем вечером. Ивайзуми хочет плюнуть на все и уехать подальше, желательно обратно в Мияги, где нет постоянной суматохи, и жизнь бьет ключом разве что по голове. В такие моменты он действительно жалеет, что остался в Токио после окончания университета. «С другой стороны, — думает Ивайзуми, поворачивая направо, — в Мияги я бы сошел с ума гораздо раньше. От скуки». После десятиминутного поиска свободного места на парковке и пятиминутного блуждания в поисках входа, он наконец-то узнает, где находится студия. Что-то внутри подсказывает — Ивайзуми называет это детективной чуйкой, — что это далеко не все трудности, но кодекс Бусидо завещает без испуга идти на копья и стрелы врага. В душе Ивайзуми считает себя самураем. Музыка в лифте должна расслаблять и успокаивать, но отдает отвратительной меланхоличностью. Она подошла бы отлично, располагайся на верхнем этаже похоронное бюро. Но пока она отлично раздражает Ивайзуми. Причин повышенной раздражительности у него несколько: чрезмерное употребление кофеина, плохой сон и регулярная нервотрепка на работе, но сваливать вину он, конечно, будет на музыку. Всяко проще, чем разгребать свое дерьмо. Когда двери лифта наконец открываются — за это время Ивайзуми успевает переосмыслить половину жизни и определиться, где же свернул не туда, — он и двух шагов не успевает сделать, как путь преграждают два здоровенных охранника и суматошная барышня с вопросом: — Вы по записи? Ивайзуми уверенно отвечает: — Да. — Потому что они не в суде, а врать законом не запрещено. — Мне сказали, Ойкава Тоору сегодня здесь? — Ожидайте в зале. Он выйдет, как только освободится. — Широфуку Юкие — если верить бейджику — приходится студии администратором, на которую, судя по взлохмаченным волосам и ошалелому взгляду, возложили слишком много обязанностей. — Назовите вашу фамилию. — Ивайзуми. Хаджиме Ивайзуми. — Он бегло оглядывает зал, кивая на кресла у окон. — Я подожду там. Ивайзуми совершенно не азартен, но блефует как профи. Менеджер забывает про него, стоит лишь усесться на дальние кресла и притвориться частью интерьера. Один-ноль, Акааши Кейджи. За закрытыми дверями если не ад, то его филиал. Что-то грохочет, кто-то кричит, и все вокруг носятся, будто пятки углем жгут. Ивайзуми сидит с провальными попытками в умное лицо, мол, он осознает всю важность происходящего. На деле же, просто пытается не уснуть. Спустя почти десять минут бессмысленного залипания в стол, на котором дизайнерским веером разложены журналы и листовки, Ивайзуми признает свою идею неудачной, едва справляясь со слипающимися глазами. На двадцатой минуте он признает, что и дела-то никакого нет. Ну с чего ему ночью пришло в голову, что суицид может быть не суицидом? Труп с ремнем на шее есть, записка есть, а Ойкаву он обвинил, просто потому что человеку проще винить кого-то другого, чем себя. Дело раскрыто, детектив Ивайзуми, пожалуйте домой на постель. На тридцатой минуте он запускает обратный отсчет. Если Ойкава не появится в течение пяти минут, он спустится обратно на парковку, переживет две минуты меланхоличной музыки, найдет свою машину и уедет. Возможно, Ойкава Тоору действительно виновен в смерти Ушиджимы Вакатоши. Ивайзуми, например, уже три раза поймал себя на мыслях о суициде. Может, Вакатоши тоже его не дождался. Спустя три минуты Ойкава Тоору все-таки показывается. Весь взъерошенный и нервный, он вылетает из студии: в одной руке стакан с кофе, по размерам больше похожий на ведро, в другой — телефон. Ивайзуми не успевает не то что слово сказать, даже подняться, прежде чем Ойкава снова скрывается за дверью, перед этим громко послав кого-то в трубку, со злостью швырнув стаканчик в мусорное ведро. Кажется, день не задался не только у Ивайзуми. Он уже приготовился мысленно причитать о зря потраченном времени, и вообще, Ивайзуми Хаджиме, сон тебе к лицу больше, чем бессмысленное залипание в стол, пока до него не дошло, что сделал Ойкава. Он выбросил стакан в ведро. Стакан со своими отпечатками. По подсчетам Дайшо, обнаруженные в номере лав-отеля отпечатки, принадлежат трем разным людям: жертве и двум неизвестным. Даже если они не совпадут, уравнение с двумя неизвестными уже станет немного понятнее: Ойкава-модель ни при чем, а значит наседать стоит на второго. В мусорках Ивайзуми рыться еще не приходилось — приходилось, и не раз, но он благополучно старается об этом не вспоминать, — но чего не сделаешь ради дела. Дождавшись, пока администратор покинет ресепшн, спеша на очередные громкие звуки из студии и ругань, Ивайзуми вальяжно подходит к мусорке, как бы между делом оглядываясь по сторонам, присаживается на корточки и пытается аккуратно поддеть пальцем крышечку, чтобы не оставить лишних отпечатков и не выслушивать очередную тираду от Дайшо о беспомощности — бестолковости, бессмысленности, без тебя, Ивайзуми, весь отдел не справится, конечно — детективов и полицейских. «И чему вас только учили в университете?» — раздражающим эхо звучит в голове голос Дайшо. — Серьезно? — Ивайзуми вздрагивает, едва удерживая равновесие, чтобы не познакомить задницу с полом, но стаканчик каким-то чудом удерживается на мизинце. А лучше бы не. — Я, конечно, много фриков встречал, но мои стаканчики из-под кофе из мусорок еще никто не крал. Ивайзуми срочно нужно что-то придумать или хотя бы поднять голову на голос — кому он принадлежит, Хаджиме уже догадался, — предъявить жетон, представиться по всем правилам, но вместо этого он спрашивает: — А он тебе еще нужен? — и поднимает голову на Ойкаву Тоору. Ойкава молчит с каким-то нечитаемым лицом. В чужих глазах, как в зеркальной глади, купается солнце, превращая медь в золото. Солнце больше не ядерно-апельсиновое. Солнце осыпается золотой стружкой на длинные ресницы. На глянцевых страницах Ойкава совсем не такой. — Можешь допить, — Ойкава безразлично пожимает плечами, медленно моргает, пряча солнце в своих глазах. — Надеюсь, что не увижу его где-нибудь на eBay. И уходит. Так же тихо, как и появился за спиной минуту назад. Ивайзуми считает, что на сегодня приключений достаточно.

***

Спустя час причитаний, сомнений и споров с самим собой, Ивайзуми доезжает до участка, чуть ли не с ноги распахивает двери лаборатории криминалистов и с гордостью, знакомой разве что родителям на детских утренниках, где их чадо спело нелепую песенку, заявляет: — Я принес тебе кофе! — И бахает бумажный стаканчик перед носом Дайшо. Дайшо закатывает глаза в первый раз, но с учетом Бокуто, сидящего в углу кабинета, точно не последний. Ивайзуми уверен: более несовместимых людей, чем Бокуто и Дайшо не существует. — Мусорный кофе? — играя кустистыми бровями, спрашивает Бокуто, поднимаясь со стула. Он, как второй детектив участка, любит быть в курсе всех дел, поэтому наведаться к Дайшо пару раз в день для него как ритуал. Ведь именно через Дайшо проходят все улики. Бесит ли это Дайшо? Безусловно. Пытался ли он что-то сделать? И не раз. Помогло ли это? Ивайзуми бросает короткий взгляд на заинтересованного Бокуто и тихо хмыкает. Конечно, нет. Только Бокуто Котаро решает, что будет делать Бокуто Котаро. — Я взял его со стола, — уверенно заявляет Ивайзуми, тут же натыкаясь на вот это вот выражение лица Бокуто, после которого проще признаться. — Ладно, это была мусорка. — Люблю мусорные истории. — Бокуто заразно — зараза — улыбается, возвращаясь на свое место в углу, закидывает ногу на ногу, всем видом приглашая Ивайзуми к рассказу. — Ничего интересного, Бокуто. Ойкава Тоору выбросил свой стаканчик из-под кофе в мусорку, и я решил, что это отличный шанс заиметь его отпечатки. — Которого из? — Дайшо аккуратно осматривает стаканчик под ярким светом настольной лампы. Держит его почти у самого носа, будто и не слышал историю про мусорку. Он просто делает свою работу. Делает то, что умеет делать лучше остальных. — Модели. В ответ Дайшо молча кивает, быстро вбивая нужную информацию в рабочий компьютер. — Как разберусь с остальным, займусь. А теперь сходи куда-нибудь, детектив Ивайзуми. И этого забери. «Этот» обиженно фыркает, но со стула встает. На свете нет ничего проще, чем обидеть Бокуто, как и нет ничего сложнее, чем по-настоящему обидеть Бокуто. — Пройдемте, детектив «Этот», у нас много дел. — Ивайзуми, посмеиваясь, пропускает Бокуто вперед, под закатывающиеся куда-то в подкорку глаза Дайшо. Чего и следовало ожидать. Он еще долго продержался.

***

«День выдался более чем удачным», — думает Ивайзуми, захлопывая дверь родной тойоты. Самое время поехать домой, принять горячий душ, поваляться пару часов перед телевизором, бессмысленно листая каналы в поисках хоть одной занятной передачи — его хватит на пару минут, не больше, — и хорошенько вздремнуть до следующего рабочего утра. Где-то на задворках сонного сознания проносится глупая мысль заехать в редакцию, где работает второй Ойкава Тоору, и поспрашивать о нем коллег. А может, удача снова повернется к нему лицом и получится застать самого журналиста, но Ивайзуми благополучно отгоняет эту мысль, заводя мотор. Нет-нет, впереди только заслуженный отдых. Ивайзуми трогается с парковки участка, сворачивает влево, скользя ладонью по шершавому рулю, и нажимает на газ, успевая проскочить на зеленый. По радио крутят что-то из девяностых, возвращая привкус приятных воспоминаний из юности: первый забитый мяч — Ивайзуми все еще не любит бейсбол, первое свидание, первый поцелуй, первые пьяные посиделки на старом диване в мастерской отца. Со временем все эти ощущения стираются из памяти, оставаясь лишь фантомами и образами, от которых по-прежнему хочется улыбаться, но мурашки по спине уже не бегут. Третий светофор, за ним поворот направо, вдалеке уже виднеются пики небоскребов Гиндзы — Гиндзы? — которые обычно Ивайзуми не видит из окна своей квартирки в Синдзюку. — Вот тебе и поспал, — вздыхает Ивайзуми, сворачивая с главной дороги. А говорят, что ностальгировать полезно. Где-то на узких улочках Гиндзы, чуть правее от главной дороги, скрываясь в тени небоскребов, стоит редакция желтого еженедельника, в котором у второго Ойкавы Тоору аж целый разворот. До появления Ойкавы об этом паршивом журнале никто и не слышал, но уже второй или третий — Ивайзуми не следит, а вот участок любит собирать сплетни — месяц журнал выпускает лучшие скандальные статьи, автором которых неизменно оказывается Ойкава Тоору. Теперь у Ивайзуми появилась отличная возможность узнать лично, откуда мелкий журналюга достает такую информацию. Ивайзуми не трудоголик, а идиот. — Мда, — разочарованно выдыхает «не трудоголик, а идиот», сверяя адрес с точкой на навигаторе, — я ожидал чуть большего. Редакцию такого журнала Ивайзуми, конечно, не планировал увидеть где-нибудь в престижном офисном центре, но и на такое захолустье тоже не рассчитывал. Вопреки ожиданиям большинства туристов, далеко не вся Гиндза выглядит как экономический центр Токио. Небоскребы, огромные торговые центры, и прочие «визитки» района тянутся вдоль главных улиц. Старые же улочки, прячущиеся в тени бетонных переростков, выглядят невзрачно, а иногда и вовсе убого, будто застыли в шестидесятых со своими аляпистыми вывесками и дешевыми рекламными постерами. Обветшалое трехэтажное здание, которое вот-вот должно отправиться под снос — если верить угрожающим объявлениям, расклеенным на всех дверях, — и есть та самая редакция, в которой Ивайзуми теперь надеется найти хоть кого-то живого, помимо призраков пережитых лет. Дверные петли скрипят — да что здесь может не скрипеть? — кажется, на весь этаж. Ивайзуми аккуратно прикрывает за собой дверь, беспокоясь, как бы от легкого сквозняка не повалились несущие стены. Его встречает неуютный холл: без ресепшена, диванчиков и кулера с прохладной водой. Только деревянный стенд с указаниями офисов — вписанных маркером, — среди которых он находит нужный. Второй этаж. Третий офис. Редакция журнала «Твой секрет». Убогое название. Ивайзуми медленно поднимается по лестнице — он хочет выжить, — отчетливо ощущая, как мелкие кусочки бетона осыпаются при каждом шаге. Работа детективом еще никогда не казалась ему настолько опасной. Впрочем, третий офис выглядит… так же, как и все остальное вокруг. Грустно повисшая на бок вывеска «Редакция» не предвещает ничего радужного. Тихо постучавшись — не прикладывай лишних сил, не рискуй, — Ивайзуми с протяжным скрипом петель открывает дверь и на свое: «Извините» — получает в лоб: — Мы не платим за инфу без проверенных источников. Если просто хотите кому-то насолить за то, что с вами не сфоткались, можете проваливать. Третий офис встречает спертым холодным воздухом от старого кондиционера, широким столом, заваленным бумагами и одноразовыми стаканчиками из-под кофе и лапши. И двумя новенькими ноутбуками, которые никак не вписываются в этот хаос середины прошлого века. Ивайзуми пару раз быстро моргает, чтобы убедиться, что у него не галлюцинации, но два парня с одинаковыми лицами оказываются не разыгравшейся фантазией. Значит, его не затянуло в зеркальный мир. Не хотелось бы оказаться попаданцем в какой-нибудь дерьмовой истории. «Наверное, близнецы», — думает Ивайзуми и оказывается прав. На столе стоят две таблички с именами. Мия Ацуму и Мия Осаму. — Какие-то проблемы? — Спрашивает один из двух Мий. Ивайзуми не сразу понимает, к чему этот вопрос, пока не замечает, что он так и остался стоять в дверях. — У вас вполне могут быть. — А, полиция. — Ивайзуми даже не успевает достать жетон. Второй Мия лениво отмахивается, вальяжно заваливаясь на кресло у окна. — Что там на этот раз? Очередные обвинения в клевете и вмешательство в личную жизнь? Можете отправлять дело в суд, наш юрист разберется. — А ваш юрист разберется с подозрением в убийстве? — Братья синхронно, совсем как марионетки, поворачивают головы на Ивайзуми. Выглядит немного сюрреалистично: два человека с одинаковым лицом в старом пыльном помещении. Жутко интригующее начало. Концовка бы не подкачала. Лица-то, конечно, одинаковые, но назвать одинаковыми братьев язык не поворачивается. Разные вкусы в одежде, разные взгляды, разная манера речи. Разный цвет волос, в конце концов. — Давайте начнем сначала, — примирительно предлагает Ивайзуми, закрывая за собой дверь. Быстро оглядев офис, он находит свободный и относительно крепкий стул — разговор предстоит долгий и любопытный — и устраивает на него свой зад. — Детектив Хаджиме Ивайзуми. — Ацуму Мия, главный редактор журнала. — Так, окей, близнец у окна — за главного. Выглядит он как знаток своего дела. Палец в рот не клади, по локоть откусит. — Осаму Мия, корректор. — Второй Мия выглядит более... мирным? И почти не заинтересованным в дальнейшем разговоре. Осаму отворачивается от Ивайзуми, возвращая свое внимание ноутбуку. — Семейное дело? — спрашивает Ивайзуми, чтобы немного разрядить обстановку. Ну, не умеет он этого делать. Вести допросы совсем не по его части. Вот Куроо мастак: знает, какие слова подбирать, куда надавить, где ехидно улыбнуться — по-другому он не может, — а Ивайзуми предпочитает методы... более прямые что ли. — Не ваше дело, — ерничает Ацуму, хрустнув костяшками пальцев. И улыбается. Ивайзуми не любит таких людей. — Так что там с убийством? — Насколько мне известно, Ойкава Тоору работает в вашем журнале? — Время перевалило за пять, а Ивайзуми до сих пор не на своем любимом диване, хотя его рабочий день закончился уже часов семь, восемь назад? Можно было просто отправить сюда Бокуто и со спокойной душей завалиться спать. Но Ивайзуми уже здесь. — А, Ойкава, — как-то разочарованно вздыхает Ацуму, лениво смахивая упавшую на лоб челку. — Я надеялся, у вас действительно что-то интересное. По душу Ойкавы у нас стабильно пару раз в неделю кто-то приходит. — Но в убийстве его еще не подозревали, — так и не повернувшись, хмыкает Осаму, что-то быстро вбивая в поисковую строку браузера. — Да его во всех смертных грехах обвиняют, убийство просто войдет в коллекцию, — Ацуму смеется, вытягивая длинные ноги. Он заметно расслабляется и больше не пытается скалить зубы. Ивайзуми понимает: когда тебя не подозревают, разговаривать куда проще. — Что, у него так много недоброжелателей? — А может, самоубийство и правда подставное? А записка — отличная улика, чтобы доказать причастность Ойкавы? Слишком мудрено. — Тоору классный журналист, — без тени иронии говорит Ацуму, — а у классных журналистов всегда много недоброжелателей. У кого-то это политики, у кого-то звезды, у кого-то серийные убийцы, хотя настоящих криминальных журналистов сейчас почти не осталось. В любом случае журналистика не то чтобы благодарная профессия. — То есть у вас в почете копание в чужом нижнем белье? — не задумываясь, спрашивает Ивайзуми, получая в ответ саркастичный хмык и почти нравоучительное: — А вы разве занимаетесь не тем же самым, детектив? Цели у нас разные, но, — Ацуму по-лисьему щурит глаза, бегло изучая Ивайзуми с головы до ног, — но сути это не меняет. Думаю, наш разговор зашел не туда. Что вы конкретно хотите узнать? Ивайзуми выжидающе смотрит на Ацуму. У того по лицу бегают солнечные блики, высвечивая то один глаз, то другой, будто кто-то пускает зайчиков. — Мне нужен контактный телефон и адрес Ойкавы Тоору. — Можем дать только электронную почту, — слишком резко отвечает Ацуму, и солнечные зайчики будто пугаются его тона, исчезая с лица. — Почему такая категоричность? — Ивайзуми встает со стула, разминая затекшие ноги. Все-таки долго сидеть он не любит. — Дело не в категоричности, — Осаму отрывается от ноутбука, оборачиваясь через плечо на Ивайзуми. — Мы сами не знаем. Несколько месяцев назад Ойкава вышел на нас, прислав письмо на почту журнала с предложением о сотрудничестве. — Для журнала это обычное дело. Когда ты пишешь для желтой прессы, раскрывать свое лицо — не самый умный поступок. Большинство наших сотрудников так и работают. Наше главное правило- — Доказательства, — перебивает брата Осаму. — Фото или видеоматериалы, которые доказывают, что ты принес не «утку», а настоящую скандальную новость. Не вся желтая пресса так работает, но у нас политика правды. — Поэтому нам и доверяют, — с самодовольной ухмылкой добавляет Ацуму. — Что насчет Ойкавы… Его статьи очень сочные, стоит признать. Даже мне не всегда удается найти такой материал. Черт его знает, где он его берет. — В лицо мы его никогда не видели. Контактных данных у нас нет. Все деньги уходят на счета виртуальных кошельков. — Да и нужды в этом особой нет. В конце концов, мы платим не за лицо, а за тексты. Так что, детектив Ивайзуми, — Ацуму закидывает руки за голову и расслабленно потягивается в кресле, — с этим мы вам помочь не сможем. Впустую потраченное время. — Детектив, – Ацуму окликает Ивайзуми уже у дверей, — свежий номер журнала не хотите? Только с типографии, с эксклюзивной статьей Ойкавы. Ивайзуми думает: «На хрен мне это нужно», а потом говорит: — Возьму.

***

Добираться из Гиндзы в Синдзюку в вечерний час-пик — такое себе развлечение. Проще было бросить машину на одной из парковок и поехать на метро, но Ивайзуми слишком любит свою тойоту. А еще знает парочку объездных дорог. Это сэкономит минут двадцать, но всяко лучше, чем таращиться в очередной светофор по полторы минуты. Да и отвык он от общественного транспорта. С того момента как купил машину, всего пару раз спускался в метро, и оба раза — после затянувшихся посиделок в баре. К вечеру тучи снова сгущаются, обещая в любой момент разразиться нешуточным ливнем. Скоро начнется сезон сливовых дождей, а вместе с ним придет и невыносимая влажность, от которой Ивайзуми каждый год мечтает сбежать в прохладные вечера Мияги. Наверное, стоит все-таки съездить навестить родителей, а за одно и пропустить по стакану пива с парочкой оболтусов. Иногда он начинает задумываться, что Дайчи на самом деле не дурак, и что он не зря вернулся в родную префектуру после окончания университета: тихий городок, спокойная размеренная служба, ужин по вечерам в компании улыбчивого Суги. Но хватает и двух-трех дней отпуска, чтобы опомниться. Слишком скучно. Токио вечно в движении. Город — апофеоз суматохи, не спит даже в самые поздние часы ночи и самые ранние часы утра. И либо Ивайзуми слишком привык к этому ритму, либо он адреналиновый наркоман, либо это просто наивные попытки заглушить отголоски одиночества, которые всегда ощущаются острее в многомиллионном мегаполисе. Либо Мия Ацуму прав, и Ивайзуми действительно любит копаться в чужом белье. На подъезде к дому мелкая морось перерастает в настоящий ливень. Остается только радоваться, что парковка подземная, и что ему не придется высовываться под проливной дождь. Достать из бардачка ключ и портмоне, не забыть проверить задние окна и можно двигаться на встречу душу и крепкому сну. Неплохо бы перекусить, но идти в магазин за продуктами слишком лень, а доставку он не дождется и уснет. В голове Ивайзуми делает пометку: хорошенько позавтракать, если, конечно, ничто не заставит его лететь с утра пораньше в участок. Он хлопает дверью, ставит тойоту на сигнализацию, проверяя, загорелся ли красный датчик на приборной панели, краем глаза замечая на стекле чужое отражение. Ивайзуми думает: «Как быстро можно сойти с ума?», инстинктивно тянется к табельному пистолету за поясом. — Да ладно вам, детектив Ивайзуми, я абсолютно не опасен, — говорит отражение в стекле, в котором Ивайзуми узнает смутно знакомые черты, — к тому же, вы меня сами искали. Глупо будет застрелить меня прежде, чем зададите интересующие вас вопросы. — Искал? – Ивайзуми оборачивается. Отражение обретает человеческие черты. Мужчина ростом чуть выше Ивайзуми, длинные темно-каштановые волосы, собранные в аккуратный тонкий хвост, на носу очки в толстой роговой оправе. Ничего примечательного во внешности, но проскальзывает смутное ощущение чего-то чертовски знакомого, как забытое слово, которое вертится на языке, и, кажется, что ты вот-вот его вспомнишь, но только сильнее начинаешь морочить себе голову. — Сегодня я искал лишь одного человека. Ойкава Тоору? — И тут же для себя уточняет: — Журналист? — Ага. Из плоти и крови, — Ойкава улыбчиво кивает и прячет руки в карманы серых спортивных штанов. — Признаюсь вам честно, еще никто из копов, ой, — наигранно осекается, пряча лукавую улыбку за смешком, — доблестных хранителей порядка не подбирался ко мне так близко. — Вы буквально сами ко мне пришли, — Ивайзуми хмурит брови, складывая руки на груди. Ойкава Тоору, акула желтой прессы и самый скандальный журналист Токио, признаться, представлялся немного иначе. Реальный Ойкава выглядит, ну, как раздолбай? Если бы не дрянная ухмылка, точь-в-точь как у Мии Ацуму. — Как вы узнали, что я вас ищу? Более того, как вы, черт возьми, узнали мой адрес? — Да ладно вам. Я и посерьезнее секреты знаю. — Он переминается с ноги на ногу. Ивайзуми бегло оглядывает Ойкаву. На улице дождь хлещет в три ручья, а он стоит абсолютно сухой, не имея даже зонтика под рукой. А судя по тому как он разминает ноги, стоит он тут достаточно долго. От редакции до дома Ивайзуми полтора часа езды. О том, что он ищет Ойкаву, знали только братья Мия. Только электронная почта значит. Ну-ну. — Так зачем вы меня искали? — улыбается. Улыбки заразительны, всегда хочется улыбнуться в ответ. Но этой улыбки Ивайзуми инстинктивно опасается. — Вы знаете Вакатоши Ушиджиму? — без лишних раздумий спрашивает Ивайзуми, надеясь вопросом застать Ойкаву врасплох. — Хах, надоедливого Ушиваку? Да, и довольно давно, а что случилось? — Ойкава продолжает гримасничать, растягивая свои пухлые губы в насмешливой улыбке, но Ивайзуми подмечает, как нервно дергается уголок чужих губ. — Сегодня ночью он был найден повешенным в номере лав-отеля в Синдзюку. — Улыбка медленно сползает с чужих губ. — А в предсмертной записке одна короткая фраза: «В моей смерти прошу винить Ойкаву Тоору». Ойкава заметно теряет весь настрой. Удивленно распахивает глаза — почему они кажутся такими знакомыми? — резко вытаскивает руки из карманов, нервно проводя пальцами по вороту свободной футболки, будто та внезапно начинает давить. — Я… понятия об этом не имел. Не то чтобы мы хорошо общались с Ушивакой, но я знаю его со школьных лет, и... — Ойкава на секунду перестает тараторить, будто осознав что-то. — Да, черт, я подумать не мог, что он способен на такое. Он снова запускает руку в карман, вытаскивая мятую пачку Мальборо. Быстро закуривает, щелкая электрической зажигалкой, и выдыхает дым, тут же затягиваясь снова. — Почему Ушиджима мог обвинить вас в своем решении свести счеты с жизнью? — Ивайзуми ловит себя на странном желании затянуться сигаретой, хотя он никогда не курил, да и привычки этой не поощрял. — Понятия не имею. — К Ойкаве возвращается прежняя уверенность, но уже без нахальной улыбки. Он снова глубоко затягивается, выпуская облако дыма. — Мы не виделись очень давно. — Что вы делали вчера между девятью и двенадцатью вечера? — Ивайзуми упирается спиной в дверцу машины, продолжая внимательно наблюдать за реакциями Ойкавы. И пусть хоть кто-нибудь в участке скажет, что он не умеет вести допросы. — Работал, — на выдохе говорит Ойкава, отвечая Ивайзуми встречным внимательным взглядом. — Примерно в двенадцать ночи я отправил законченную статью в редакцию. Можете проверить это в моем приложении. Ивайзуми знает про возможность отложенной отправки писем. Слабовато для уверенного алиби. — Кто-то еще может это подтвердить? — Нет. Я живу один. Но к чему все эти вопросы, если это был суицид? — Ойкава щурит глаза то ли от дыма, то ли от подозрений. Добивает сигарету последней затяжкой и тушит бычок о подошву своих кроссовок. — Просто проверяем все подозрения, — врет Ивайзуми — они не в суде, — отталкиваясь спиной от машины. — Оставьте свои контактные данные. При необходимости с вами свяжутся. — При необходимости я сам с вами свяжусь. — Ойкава неосознанно делает шаг назад, будто сторонясь чужой близости. — Просто дайте знать, что ищете. — Если вы не выйдете на связь, а у нас будут весомые доказательства вашей причастности, я смогу объявить вас в розыск, вы же это понимаете? — Ивайзуми делает пару шагов вперед, пытаясь как можно тщательнее запомнить лицо Ойкавы, но мешают толстые очки и тусклое освещение парковки. — Не беспокойтесь, детектив Ивайзуми, — Ойкава делает резкий шаг вперед — Ивайзуми рефлекторно отстраняется, — хлопая его по плечу, — меня довольно быстро найдут. И проходит мимо, оставляя Ивайзуми в немом замешательстве. Что это, на хрен, было? Ивайзуми оглядывается. Спина Ойкавы скрывается в темноте парковки, а шаги растворяются в шуме дождя. Ладно, черт с ним. Ивайзуми будет сильно разочарован, если это и вправду суицид из-за какой-нибудь неразделенной любви или другой банальной хрени. Черт с ним со всем. Черт с ним с Ойкавой. Черт с ним. Нужно поспать. Ивайзуми уверенно делает шаг. Назад. Возвращаясь к машине. Ему нужны были вторые отпечатки, и только что он их получил.

***

— Вот здесь, — тыкает пальцем Ивайзуми на плечо своей джинсовки, лежащей на столе криминалистов. Цукишима — спасибо, что не Дайшо, но немногим лучше — смотрит на него привычным взглядом, в котором мешается вечное раздражение и недосып. — Сюда Ойкава-журналист положил свою руку. — Почему он вообще вас трогал? — резонно спрашивает Цукишима, недоверчиво оглядывая джинсовую куртку. — Я попробую, но ткань не очень хорошо сохраняет отпечатки. Помимо этого, на ней наверняка полно ваших. — Это нужно сделать срочно, — настаивает Ивайзуми. Если Ойкава — какой угодно — решит улизнуть, шанс его найти будет снижаться с каждым часом. — Кто это сказал? — саркастично интересуется Цукишима, включая ультрафиолетовую лампу. — Я. — Я вам напрямую не подчиняюсь. Дайшо-сан передал мне кучу неоконченных дел и ушел на выходные, — нахально тянет Цукишима, но все равно продолжает выполнять свою работу. Он покрывает выделенную зону люминофором, чтобы сделать снимок. Хотя все это можно было делать молча, но Ивайзуми не приходится выбирать. — Могу позвать Бокуто, у него как раз сегодня дежурство. Он любит составлять компанию криминалистам. Цукишима кривит брови, будто лимон лизнул, нервно дергая рукой, — по тонкому запястью съезжают наручные часы. — Он сейчас с Кейджи-куном. Сидит, смотрит, как Кейджи взламывает чью-то почту, — Цукишима хмыкает. — Попробуйте его оттащить. Ну, это бессмысленно. Бокуто привязан к Акааши сильнее, чем Дайшо к своей язвительности. — Пойду сделаю кофе. Будешь? — Цукишима быстро кивает, не отвлекаясь от работы. Все-таки с ним проще, чем с королем влажных фантазий, Куроо Тецуро. Вечерний участок тихий, без вечно стучащих принтеров, цоканья клавиатуры и наручников. Никто не кричит, не требует адвоката, не плачет. Только эхо работающего телевизора и приглушенные голоса. Кофемашина плюется в бумажный стаканчик ароматным и крепким американо, но едва ли бодрит. Кофе — это просто отмазка для сна. Ивайзуми возвращается с двумя стаканчиками, на ходу прихлебывая из своего. — Ну что там? — он обжигает язык и тихо чертыхается, оставляя второй стаканчик рядом со стопкой бумаг на столе. — Ивайзуми-сан, — он поворачивается к растерянному Цукишиме, — я сверил полученные отпечатки с базой и нашел совпадение. — Да ладно? — Приятная новость. Все-таки у этого дня еще остались шансы. — И что там? — Дайшо-сан днем внес отпечатки Ойкавы-модели в базу данных. Его отпечатки совпадают с отпечатками на ручке двери. И в этом главная загвоздка. — В чем, в этом? — Ивайзуми не нравится растерянность Цукишимы. Неужели Ойкава-модель тоже знал Ушиджиму Вакатоши? Полные тезки знают одного и того же человека. Насколько это может быть совпадением? — Отпечатки Ойкавы-журналиста идентичны отпечаткам Ойкавы-модели. И либо у нас тут уникальный случай, который перевернет мир криминалистики и биологии, либо… — Они — это один человек.